Тележурналист Максим Шевченко о том, каковы, по его мнению, реальные проценты Путина и почему власть теряет легитимность
«ОНИ БОЯТСЯ: ВДРУГ ДУДЬ С ЕГО 5 МИЛЛИОНАМИ ПОДПИСЧИКОВ НА ВСЮ СТРАНУ СКАЖЕТ, ЧТО ВЫБОРЫ БЫЛИ НЕЧЕСТНЫМИ?»
— Вы говорите, что не верите подсчетам ЦИКа. А какой реальный процент, на ваш взгляд, набрал Владимир Владимирович на минувших выборах?
— Как мне представляется, Путин набрал от 49 до 55 процентов.
— То есть все же близко к успеху.
— Близко ко второму туру. Я не верю, что он набрал сильно больше 50 процентов. При открытом реальном голосовании без всяких КОИБов (комплекс обработки избирательных бюллетеней, или «электронная урна»). Что же говорить, если даже в Москве обнаружили участок, на котором «кандидату №1» приписали лишние 700 голосов! Там отменили результаты голосования, потому что люди встали на дыбы, даже ЦИК признал. А сколько таких участков могло быть в глубокой провинции?!
— Председатель ЦИКа Элла Памфилова всегда была уважаема в правозащитной среде. Зачем ей рисковать своим авторитетом?
— К сожалению, авторитет Эллы Памфиловой сильно упал. Она даже никак не наказала свою заместительницу Майю Гришину, которая просто вмешивалась в ход выборов и откровенно работала против кандидата Грудинина. Мне кажется, ЦИК не может быть на стороне какого-либо кандидата, даже если это Владимир Путин. Я уверен, что, если бы Путин, даже применив незначительный административный ресурс, набрал бы 55 процентов голосов, а кандидат от коммунистов — 30 процентов, все бы поздравили Владимира Владимировича и признали бы эти выборы. Даже те, кто с ним боролся. Но свыше 76 процентов — кто же в это поверит? В стране, где месяцами не платят зарплату и где многие получают по 15–20 тысяч рублей в месяц? Или же это — такое унижение для страны, которое просто трудно объяснить.
— Изменилось ли ваше отношение лично к Путину? Я помню, что со многими его начинаниями вы прежде были согласны.
— Знаете, я все равно с уважением отношусь к Владимиру Путину. Пусть меня мои товарищи критикуют, но я считаю его выдающимся политиком и умным человеком. Со многими его геополитическими начинаниями я согласен: считал и считаю, что сирийская кампания с точки зрения интересов России — это правильно, Крым — это правильно. Но не потому, что он «вернулся в родную гавань» (РФ и для населяющего ее народа в основном не мать, а жестокая мачеха), а потому, что присоединение полуострова уничтожило ельцинские Беловежские соглашения, а это гораздо важнее. Потом — поддержка в Донбассе. Да, она недостаточная, можно было бы пойти дальше, но хоть так. Еще — отстаивание интересов России на Кавказе, в Причерноморье. Путины приходят и уходят, но историческая Россия остается. Тем не менее во внешней политике действия Владимира Владимировича по большому счету соответствовали интересам страны. Но внутри РФ — слепая социальная политика, действия преимущественно в интересах финансовой и бюрократической олигархии. Я считаю, что эта политика ведет нас к гибели и неизбежно приведет к фашизации режима, потому что, чтобы защищать свои интересы, то есть интересы богатых, режим станет увеличивать Росгвардию, усиливать ФСБ, МВД, СКР и другие репрессивные органы. Их уже около 2 миллионов с лишним, в совокупности они больше, чем армия. Сам Путин становится не выразителем интересов граждан, а заложником интересов бюрократии и силового аппарата. И это его слабость, а не сила, точнее, в этом слабость его силы. И это крайне опасно для страны. Путин, подобно римскому императору эпохи упадка, начинает зависеть не от римского народа, а от преторианской гвардии и от сената. А значит, подобно императору, ему могут всадить нож в спину — и страна может войти в череду неконтролируемого хаоса, войн и политических кризисов. Никакими силовыми мерами не удержишь кризис, который будет развиваться из-за структурных изменений и неизбежной деградации системы управления. Легитимность Путина не социальная, а больше системная.
Хотя еще недавно, 6 лет назад, Путин вполне имел социальную легитимность, хотя и тогда практиковались приписки и административный ресурс. Тем не менее Владимир Владимирович в большей степени опирался на пусть и наивный, но реальный народ, однако политика последних лет привела к тому, что мы видим: к организации глобального псевдопатриотического спектакля и изменению самой сути легитимности президентской власти. Для исторической России это никакая не катастрофа — страна больше, чем Путин, и больше, чем его власть. Думать, что они всемогущие, ошибочно. Есть процессы, общественные, социальные и экономические, которые больше, чем они.
Между прочим, царские министры были гораздо круче, чем их современные коллеги. И вся Российская империя была более могучим, стабильным и исторически фундаментальным государством. В начале ХХ века эта империя реально могла сказать: «Нам тысяча лет, от Рюрика до наших дней». Но нынешнее государство имеет совсем другую историю. Сколько бы они ни приписывали себя к эпохам Романовых или Рюриковичей, к ним не имеют никакого отношения. Сколько бы они не убеждали себя в этом, сколько бы ни строили церквей, не крестили лбов, не рисовали двуглавых орлов, все это останется постмодерном. То прежнее государство рухнуло, потому что точно так же подменило народную легитимность структурной. Царю Николаю II продолжало казаться, что он народный избранник, что мужики его любят, а интеллигенция просто слишком плохая, гнилая и развращенная. Каково же, наверное, было удивление царя, когда именно мужики приговорили его и его семью к смерти, потому что его легитимность сместилась в ходе первой русской революции, после Кровавого воскресенья, разгона двух первых Дум, отказа от диалога с крестьянством и купечеством, Ленского расстрела, карательной операции в Москве в декабре 1905 года, столыпинских массовых карательных казней крестьян и т. д. Этого Россия совершенно не забыла, возникла непреодолимая пропасть между страной и ее самодержцем. А тогдашняя страна — это ведь мужики в основном (около 87% от населения всей империи — прим. ред.). В результате легитимность Николая II сместилась в сторону министерства внутренних дел. Тогда появляется зубатовщина как последняя попытка режима искать легитимность в народе (глава московского охранного отделения и особого отдела департамента полиции Сергей Зубатов создал в начале прошлого века легальные рабочие организации, с которыми, в частности, работал священник Гапон, — прим. ред.). Но это провалилось, и все, что оставалось государству, — это игра спецслужб. Появляется Азеф, который даже встречается неоднократно лично с Петром Столыпиным.
Интересно, что наши сегодняшние политики даже своей истории порядком не знают. Когда я рассказал Борису Титову, который клянется Столыпиным, о встречах царского премьера-реформатора с Азефом, тот даже не поверил. Я ему говорю: «Ваш Столыпин с руководителем боевой эсеровской организации, которая к тому времени уже убила Вячеслава фон Плеве и великого князя Сергея Александровича, чай пил!» Титов: «Не может быть». Я говорю: «Известны их разговоры. В этих разговорах Азеф хвалил Столыпина, говорил, что поддерживает его реформы, и называл себя сторонником конституционной монархии». И кстати, с презрением говорил о революционерах, своих якобы товарищах. Поэтому, когда журналист Бурцев разоблачил Азефа, Столыпин назвал последнего в Думе «государственным сотрудником», чем вызвал шок у партии кадетов, Милюков с Набоковым просто рты пораскрывали. Но легитимность к тому времени уже сместилась в сторону жандармско-бюрократического государства, хотя империя подпитывала себя иллюзиями о «народе-богоносце» и о том, как он любит царя. Социальная легитимность все больше уходила в сторону мифов («богоносцы» и Григорий Распутин как их представитель около трона), а Владимир Коковцев, барон Фредерикс и Столыпин вкупе с политической охранкой становились единственной реальной опорой престола.
Сейчас — зеркально та же ситуация. Недавние президентские выборы с их 76 процентами — это тот же миф о «народе-богоносце», поддерживающем правителя, в то время как реальная опора этого правителя — бюрократия и жандармы. Но, к сожалению, сегодняшнее государство более слабое, чем была Российская империя. Так вот если та страна не выдержала смещения легитимности, то выдержим ли мы? Ведь на пороге — война!
