Эстетический вкус производен от бескорыстности души. Корыстный человек в принципе не может иметь хорошего вкуса. Какая тут связь? Самая непосредственная: красота всегда есть бескорыстный дар бытия, дарованный нам. А подобное познаётся только подобным: кто же сам не способен к дару, не увидит и дара, обращённого к нему.
Какую же низость и плебейство души нужно было иметь, чтобы придумать «утилитарную теорию красоты»! Художественный вкус в чём-то противоположен эстетическому, и между ними всегда ведётся тайная борьба: ведь нам хочется, чтобы художественная вещь была «для нас», а в этом уже нет бескорыстия. И чем более бескорыстие может победить во мне это «мое», тем утонченнее и безошибочнее вкус. Главный мотив своей работы настоящий поэт или художник никогда не сможет себе изъяснить — но отнюдь не потому, что у него для этого якобы не хватает «рациональности», но господствует одна лишь «интуиция».
Любая так называемая рациональность — это не более чем набор привычек, прикрывающих наготу ума; а интуиция — это просто способность выходить за рамки привычек, не боясь своей наготы, только и всего. Нет, этот мотив неизъясним именно потому, что таков по самой своей природе: и как только обрывается это состояние неизъяснимости, уже ничего невозможно создать. Сама Неизъяснимость бытия и есть этот изначальный и тайный мотив. Те, кто хорошо умеют «объяснять», ничего не умеют создать. Именно поэтому: «объяснить» можно лишь то, чего в тебе самом нет в данный момент. То, чем ты живешь в данный момент никак не изъяснимо — иначе это было бы не подлинное бытие и жизнь, а игра и притворство.
Парадокс мастерства в искусстве: оно начинается с того момента, когда автор может позволить себе быть небрежным— более того, он и не может уже иначе. Пока он напряжённо старался быть достойным своей задачи и изо всех сил хотел проявить всё лучшее, на что он способен — это было ещё ученичество. Но настоящий мастер всегда внешне небрежен и необязателен — но лишь потому, что предельное старание и сосредоточенность на своём предмете настолько стали внутренней формой его души, что уже не требуют никаких внешних проявлений и сознательных усилий.
Самые лучшие строки поэта, — пусть они и отшлифовываются потом неоднократно и с большими раздумьями — но в первый момент пишутся неимоверно легко, как само дыхание. И кажется, что это сказалось само, без каких-либо усилий, и ещё до того, как автор успел подумать как следует свою собственную мысль. Кажется, что сама «душа мира» это написала, лишь воспользовавшись моей рукой и моим случайным настроением.
В современной цивилизации искусство невозможно, и к настоящему времени оно практически исчезло — ведь это цивилизация, основанная на корыстолюбии во всех его проявлениях. Нет бескорыстия — значит, нет вкуса и нет способности отличать прекрасное от уродливого, художественное от нехудожественного — откуда же взяться искусству? То, что ныне называют «современным искусством», к искусству отношения не имеет и лишь напрасно оскорбляет это высокое имя. Уродства и мерзости «современного искусства» суть средства дальнейшего целенаправленного оскотинивания человека.
«Постмодерн» вообще существовал всегда, только раньше он назывался графоманией. Современная цивилизация поощряет графоманию, как и вообще любую бездарность, потому что всё сколько-нибудь талантливое ей изначально враждебно — ведь оно не даёт человеку забыть, что он есть нечто большее, чем совокупность желудка и гениталий. «Постмодерн» — диктатура бездарности. «Постмодерн» — это когда одно и то же слово попеременно пишется то с большой буквы, то в кавычках: и оба случая считаются взаимозаменяемыми. Таков здесь «способ мышления», если это ещё можно назвать мышлением.