В пятницу вечером накануне Нового года я пытаюсь уехать из Москвы, продираясь сквозь спальные районы. Проулки битком набиты машинами с людьми, едой и подарками. В городе - предпраздничная паника, а там, куда я еду - дом, лес, река, "покой и воля", а еще - мужчина, которого надо ещё раз постараться полюбить.
Он звонит на третьем часу томления. Тон упрямого обиженного мальчика, который мне уже знаком:
- Я здесь уже 2 часа, мне надоело, опять разозлили на работе, еле добрался. Я устал, расстроен и собираюсь в магазин за пивом!
Это – сигнал о старте, ключ ко всему, что произойдет дальше. Я проходила этот quest много раз и с разными участниками. Алкоголизм – игра «в поддавки». Она знакома мне. С детства.
Я стараюсь не послать его к черту сразу же и быть чуткой. Я подозреваю, что это всё равно кончится плохо, но гребу изо всех сил:
- Дорогой, зачем? Я уже еду! Здесь пробки, и я тоже устала. Что произошло?
- И сколько тебя еще добираться?
- Саша, я не знаю. Я тоже устала. Надеюсь, не больше часа.
- Фу, нет, это долго.
- В смысле? Ты чего? Ты же сказал, что "закодировался". Это было 23 дня назад! Давай по телефону пока поговорим... Что с тобой происходит?
- Фу, ненавижу твои эти психотерапевтические штучки. Спроси еще сейчас "что ты чувствуешь", ага? - и он бросает трубку. Этот прием я тоже уже знаю. На таких невротиков, как я, это действует безотказно. Состояние "брошенности" - voilà!
Пять минут я еду молча, а потом начинаю реветь. От слез М-4 «Москва-Дон» растворяется огнями как в кино у Кар-Вая - яркие вспышки в мутном бульоне. Он сварен из печали и цветов баугинии.
"Органические изменения, которые происходят с организмом алкоголика, очень сильно влияют на психику. Например, у зависимых людей пропадает всякая критичность. И общаться с ними нужно именно как с больными. Понимаешь, они - уже не те личности, какими были раньше," - наставляла меня когда-то мудрая психотерапевтичка. Но если внутрь инсталлирована созависимость, то каждый раз забываешь об этом и тянешь одеяло на себя: "Я смогу. Я решу."
Что ж, этот «герой» болен и испуган: он хочет вернуться в свой привычный мир – туда, где ничего нет кроме сверх-идеи «никто не любит, не ценит и не понимает». Он не хочет ничего "чувствовать". Его чувства "погребены", и открывать крышку неприятно: там все протухло и воняет. Там уже не разобрать где – добро, а где – зло. Он не хочет ничего такого, он просто хочет любви, но не знает - что это такое. Просто слова? У меня их для него нет..
23 дня все складывалось мирно, и мы даже позвали в гости мою маму. И вот он пасует, и я горюю. Мы нужны друг другу как раз для того, чтобы было с кем еще раз проиграть собственную трагедию.
Лесная дорога сворачивает в деревни, виляет по холмам, падает с освещенных пригорков в снежные дебри без фонарей. После финишного поворота – прямой отрезок вдоль современных особняков. Они выстроены в ряд - гигантские дома-ангары с арочными окнами, башнями сложной выкладки и коваными фонарями по периметру, закатанному в бетон. Дальше - наша колоритная деревня: старые дома с резными наличниками перемешаны с виллами из каталогов элитной недвижимости.
Одна из них принадлежит Саше, и я там живу. Железные ворота отъезжают по электрическим рельсам за забор. Сразу за ним, в тени колышется высокая взъерошенная фигура. Он не ждал, что я приеду так быстро: лицо скривилось в гримасе брезгливости. Испуганный мальчик, который задумал нашкодить и готов отстоять себя презрением.
Я наполовину въезжаю во двор и останавливаюсь рядом:
- Ты уже пил? – хотя, мне не нужен ответ: я узнаю степень опьянения по тону голоса и нюансам мимики, я могу определить это на любом расстоянии, я - опытная.
- Да! И собираюсь пойти еще!
- Подожди, я схожу с тобой за компанию - прогуляюсь, - идти никуда не хочется, но я упрямо пытаюсь "работать над отношениями".
Мы бредем по деревенской улице на Главную площадь. Там, на пригорке, под слеповатым фонарем – вся местная инфраструктура: помойные контейнеры и магазин "Продукты". Я иду и тупо смотрю себе под ноги. Сапоги вытаптывают на снегу: "Сегодня опять ничего не получится, и зря эта история с мамой. Все вообще зря…"
Наше "сельпо" - старый деревенский дом, выкрашенный зеленой краской как в паспортных столах и старых больницах. Внутри он оклеен клеенкой в клетку, а тяжелые двери обиты ватой и грубой тканью. Для покупателей – холодильник с пивом и кока-колой, стеллаж с водкой, витрина с ядовито-розовой колбасой, долгоиграющее молоко и паззл из упаковок с солеными рыбьими хвостами. Из-за них на нас смотрит продавщица – женщина в зыбкой вилке между «тридцак» и «сорокет», с тусклой кожей, злыми глазами и волосами из пергидроля.
Она – единственная сотрудница этого магазина и любит выпить. Такое сочетание приводит в сервисе к разным неожиданностям. Так в расписании работы на входных дверях есть одна «переменная» - выходной день. В этой графе на табличку наклеен клок бумаги с днем недели, написанным от руки черным маркером. Обычно там висит «Понедельник», выведенный неспешно и старательно, с завитушками. Но иногда поверх «Понедельника» на закрытых дверях появляются «Вторник» или «Пятница», написанные второпях, небрежно. Никто не жалуется. Здесь мало клиентов: пара пенсионеров-дачников, гастарбайтеры с частных строек, студенты-походники и мы – нестройная пара обитателей одного из местных особняков. Наши богатые соседи затариваются продуктами накануне, в больших сверкающих магазинах. Их никогда не встретить просто так на улице. Мы здороваемся через стекла автомобилей.
Продавщица встречает Сашу приветствием, а меня – движением, которое в фотошопе называется «стирание ластиком». У меня – плохая репутация: я задаю каверзные вопросы о сроке годности продуктов и правах потребителя.
Саша заказывает громко, как в баре:
- Пива!!
- Какого именно? Его много, вон – целый холодильник. Раньше вы, как я помню, всегда покупали вот это, - продавщица тычет облупившимся маникюром в баллон дешевого пивного пойла, которое никак не вяжется с моим спутником, его дорогой курткой, золотыми очками, 3-этажным домом, новым мерседесом и научной степенью. Я вдруг начинаю хохотать. Саша неприятно на меня косится и вскидывается:
- Нет, теперь все изменилось! Какое пиво у вас самое дорогое? Вот то, по 83 рубля? Давайте его! Бутылку! Две!! Давайте три…
Я перестаю смеяться, пронзаю его взглядом и добавляю:
- Тогда мне сухого красного абхазского вина!
Мы вываливаемся из магазина, я все еще пытаюсь быть нежной, жалуюсь на скользкую дорогу и элегантно съезжаю к обочине. Саша вытягивает меня и берет под руку. Четыре минуты до дома мы идем почти как нормальная семья. Особенно, если не обращать внимание на звон бутылок в пакете.
В доме «мой герой» залпом выпивает один из флаконов и размокает как хлебный мякиш. Мы сидим напротив друг друга за белым барным столом посреди красивой кухни. Вокруг – цветы, которые я посадила, и картины, которые я нарисовала. Я успела обжиться в этом доме. Когда Саши нет, я жгу свечи и индийские палочки, валяюсь на шелковом ковре или в ванной, сочиняю рассказы в мансарде, обхожу сельские дали или обозреваю из окна плотину. Мне здесь хорошо и спокойно, кроме тех вечеров, когда приезжает этот мужчина.
Саша пытается сфокусироваться на мне после следующего пива: глаза закатываются наверх, а рот опускается к подбородку перевернутым смайлом. Под толстой бледной шкурой с редкими волосами он – кудрявый смышленый мальчик. Но этот ребенок давно погиб, и я вижу только труп. Я не могу его полюбить. Я не могу полюбить мертвеца…
Я проживаю вечер, готовлю еду, а Саша шатается за мной по всем многочисленным комнатам и ноет, злится, просит, требует, шантажирует, угрожает, хватает на руки, трясет, пытается обнять шаткими пьяными объятиями и все время что-то говорит. В его словах есть значение, но нет смысла.
Я жамкаю мясо, кромсаю помидоры и слушаю бессвязные жалобы. Саша - "в гавно", он плюётся с высокого стула, бросает на пол бокалы и продолжает нести собачью чушь. И я начинаю орать:
- Господи, да заткнись ты! Просто заткнись! Я ни в чем перед тобой не виновата, я ничего тебе не должна, ты не способен меня соблазнить, но снова и снова насилуешь мой мозг! Заткнись! Заткнись! Заткнись! Уходи спать!
Он корчится от слов как от ударов плетки, пытается укрыться от них руками, начинает тонко верещать, хватает меня за плечи, выпроваживает за дверь и закрывает замок.
Я – в домашней одежде, фартуке и носках. Рукава засучены, а руки пахнут сырым мясом. На террасе – стол и стул. Я сажусь смотреть вдаль. В синих сумерках – березовая роща, темная река, дамба и огни деревни на другом берегу. Красиво, но холодно. Сначала я решаю, что гордо замерзну здесь насмерть, потом развлекаю себя фантазиями о том, как именно расцарапаю новую машину Саши перед тем, как сбегу («О-о-о, это будет кайф!»), а дальше встаю и жму в звонок без перерыва. Он открывает так быстро, будто ждал сразу за дверью. Наша игра продолжается, и моя роль в ней теперь – мумия: сидеть молча и смотреть в одну точку.
... А потом я просто спрячусь от него. В гараже, на заднем сидении своего старенького «форда», который уже пару месяцев пылится в углу гаража, зажатый новой белоснежной машиной, подаренной мне. Обтирая засохшую дорожную грязь, я протиснусь к своей колымаге и через багажник залезу в салон. Там будет мой «штаб»: коробки с барахлом, бутылка воды, пыльный плед и успокаивающий запах всего, что ничего не значит, но принадлежит мне и только мне.
Саша будет искать меня по всему дому, спустится и в гараж тоже, но не полезет в пыльные окна «форда», а я притаюсь там и засну потом до утра.
С утра он выпьет свою горсть транквилизаторов с антидепрессантами и будет почти лучезарным:
- Доброго утра, дорогая! Я сделал тебе кофе. И не надо пытаться рассказать мне – что вчера было. Я все равно ничего не помню и не хочу ничего знать. Давай, пойдем сегодня на классический концерт!
… Мы познакомились на сайте «для серьезных отношений»: тысячи фотографий каких-то мужиков, сотни сообщений "ни о чем" и десяток свиданий в ближайшем к моему дому ресторане.
На фотографии Саша был похож на чиновника и младенца одновременно: пухлое лицо, белые брови, бледные глаза под дорогими очками, «умная» лысина и капризный детский рот. «PhD» в профайле заинтриговало, и я ответила на его незамысловатый текст:
«вы красивая стильная девушка,. чем занимаетесь? я вот наукой»
В переписке он сразу начал ныть: жаловался на скуку, отсутствие радости жизни, «все есть, а счастья нет», «вот купил загородный дом у реки, в саду – сливы, а их есть некому». Я согласилась спасти сливы «самовывозом». Было любопытно просто на него посмотреть.
В солнечное воскресенье сентября, по гладкому шоссе и лесной дороге вдоль разнокалиберных деревень, я приехала к дамбе, у которой торчал из-за каменного забора высоченный дом. Новый знакомый встречал у ворот. Прямо через лобовое стекло на нем вспыхнуло как неоновая вывеска: «НЕТ».
Мужчины бывают разные. Одних хочется сразу и здесь же (редкость, конечно). Других нужно «распробовать». А есть такие (тоже редкость, кстати), с которыми сразу просто «НЕТ». Фишка - в том, что физическое тело питается красной силой из стыдной «корневой» чакры, и это топливо примитивно: кровь, огонь, природа и желание.
В Саше оказалось очень мало «физического»: одутловатый, с оплывшим лицом, покатыми плечами и белыми, мягкими руками. Он напоминал уставшую зрелую женщину, которая когда-то была статной и живой, а потом засела в бухгалтерии на три десятка лет и стала пахнуть кислым. Когда портится душа, это видно на теле.
Но вокруг было красиво и богато, а Саша оказался интересным собеседником и гостеприимным хозяином: заботился, укрывал, подставлял кресло поближе к открытому камину, рассказывал историю своей жизни и предложил остаться в гостевой спальне. Из окна простирались реки и леса, костер уютно трещал у беседки в саду, и я осталась.
Он вырос в семье «советских аристократов»: бабушка – федеральный судья присоединенной прибалтийской страны, папа – высокий военный чин, мама – из Подмосковья, но амбициозная и высокомерная как Снежная Королева. Воспитанный в ощущении избранности и пафоса, он плыл в потоке благополучия все время и до сих пор. Образованный сообразительный мальчик быстро адаптировался в рыночной экономике, используя удобную мораль чиновников.
Он был умен и зарабатывал мозгами, дружил (делился) с министрами, а для кармы преподавал в главном ВУЗе страны (там же он работал заместителем ректора факультета государственного управления), а на досуге писал научные труды по экономике. В его рассказах российский истеблишмент звучал в формате «Иван Петрович» и «Владимир Спиридонович». В списке оказался даже Ходорковский, я разомлела. Это было похоже жизнь из сериала «Карточный домик». Я волновалась, будто заказала экзотическое блюдо из жареных червей и змеиного мяса: и страшно, и любопытно, и девочкам потом будет что рассказать. На утро, проснувшись в солнечных лучах и запахе Armani Casa, под «Доброго утра, милая!» и чашку кофе, я подумала:
- В конце концов, он очень воспитан и вполне мил. Полезно иметь такого в качестве приятеля.
Мы не встречались, но иногда переписывались - обменивались светскими комплиментами. А через месяц меня «придавило». Неустроенная жизнь – это когда несколько часов сидишь на улице в выключенной машине, сзади – тюки с туфлями и книжками, а место для ночевки сегодня нужно еще придумать. Я чувствовала себя жалкой бродяжкой и листала в телефоне номера тех, к кому будет не стыдно приехать и не нужно будет ничего объяснять. Таких было наперечет.
В один из таких вечером Саша вдруг написал: «Просто хочу тебе помочь». Я совсем умоталась и поехала к нему ночевать, а потом задержалась... Квартира была великолепной: вневедомственная охрана, два туалета, лакированные шкафы, хрустальные люстры, шелковые покрывала с кисточками и коллекция Айвазовского по стенам. "А что это за живопись у тебя за спиной? Ты в музее что ли теперь живешь?" - спрашивали друзья в видео-чате.
Это была самая шикарная нора, куда можно было спрятаться. Весь год накануне я падала и падала, как Алиса – в бесконечную кроличью нору, и вдруг приземлилась в пухлую перину. "В конце концов, черт возьми, половина женщин в этом городе живут не по любви, а из-за какой-нибудь выгоды, например, тупо из-за бабла. Может, и у меня получится?" – уговаривала я себя и спешила насладиться благополучием.
Первое время мы честно пытались «стать парой», какой полагается быть по статусу: я ходила в SPA, готовила замороченные блюда, а в дорогих интернет-магазинах тыкала в кнопку «Заказать», не глядя на цену. Саша вставал в 6 утра, одевал свежайшую рубашку и уезжал на работу. Вечером мы чинно ужинали, чинно же залезали в пухлую постель как престарелые бюргеры – в пижамах, каждый со своей книжкой. Иногда он пытался нелепо ко мне приставать и скреб пальцами ног в щиколотку. Его прикосновения были мягкими, сухими и холодными как щупальца сдохшего осьминога, и я притворялась спящей. Он обиженно отворачивался, а я лежала в темноте и думала: "Может быть, я, в конце концов, к нему просто привыкну…"
Через две недели он "сорвался" в первый раз: напился и превратился в животное. Это было так странно: за антикварным столом, под академической живописью сидел нестарый, умный мужчина с мешком муки вместо лица. Он бурчал на меня и сам готовил себе ужин: ножом раскурочивал банку шпротов, вываливал их в тарелку с золотой каймой, почти сразу опрокидывал все вместе на пол и вилкой собирал масляных рыбок прямо с кафеля, отправляя себе в рот.
Это стало повторяться, но на следующий день после такого выступления он покупал мне что-нибудь: туфли или сумку, драгоценности или часы, ноутбук или машину. Я догадывалась, что это такая игра: я остаюсь, чтобы разнообразить его жизнь, поправлять галстук с утра, забирать из соседнего ресторана, ездить на воскресный завтрак с его мамой, раз в неделю смотреть в пустые пьяные глаза и собирать разбитую посуду, а за это получаю разнообразные материальные блага. Он хотел быть мальчиком и мужчиной одновременно, а у меня никак не получалась эта партия.
- Я хочу уехать, - сказала я однажды за ужином, хотя не имела представления о том, куда именно я могу поехать.
Он был трезв, помрачнел, забегал по квартире, стал рассказывать – чего еще я могу лишиться (или получить) и вытащил свой главный козырь:
- Ты – свободная женщина, но я хочу попросить тебя просто по-человечески: поживи в моем загородном доме. Он такой пустой и одинокий, а ты – такая уютная. Ты сможешь сделать так, чтобы мне хотелось туда приезжать.
Я переехала за город и неделями жила в нем одна - хозяйкой. Я освоила три этажа бестолкового пространства с лепниной и крутыми лестницами, двор с обложки каталога «Элитная недвижимость» и заброшенный сад. Толпа никчемных работников из Средней Азии увольняться не хотела.
- Я буду разговаривать только с Александром, - ярился Фархад, щуплый узбек с хитрыми глазами.
- Нет, теперь вы будете разговаривать только со мной, да и этот разговор будет коротким, - у меня был «карт-бланш», и я точно собиралась всех их уволить.
- Вот вы сучки, москвички!
- Я – из Уфы.
- О-о, ты мне почти землячка! Давай договоримся! Ты же сдохнешь здесь сама все делать, меня потом позовешь, а я не приду.
- Не сдохну, не переживай.
На крыльце он даже пожал мне руку. Я попросила Сашу купить мне бензопилу для старого сада и снегоуборочный комбайн для двора, а для дома наняла домработницу. Ее звали Неля. Однажды она услышала у меня Нино Катамадзе и заволновалась: "Ты слушаешь грузинку?! Я – грузинка! Ты – клё-ёвая!"
По вечерам я расставляла свечи на крутых лестницах и залезала в джакузи со светомузыкой. Дрозды склевали красную рябину на дереве под окном. Дамба замерзла в мороз кудрями из брызг. Я изображала из себя богему, образ которой рисовала в незрелых грезах: черно-белые фотографии природы, занятия живописью, одежда smart-casual, садоводство, благотворительность, писательство. Саша за все платил, приезжал по выходным и стремительно напивался, а книжка моя никак не писалась. Мы оба просто трусили.
Он говорил, что хочет на мне жениться, что если я так хочу, то мы можем "сделать ребенка", что он вернулся к своему частному наркологу, что президент Путин назначил его советником по образовательным инновациям и скоро последует машина «с мигалками», что мы пойдем на струнный концерт и что он будет более чутким ко мне. А я думала только:
- Ну, завтра-то он точно уедет, и у меня опять будет целая неделя блаженных удовольствий.
Игра про зависимость сложилась по всем правилам. Он хотел, чтобы я полюбила его таким, какой он есть. Я хотела, чтобы он для начала перестал бухать. Он знал, что я его презираю, потому что сам себя презирал. Это чувство было таким сильным, что ему хотелось унизить и меня. И я «служила», но никак не могла смириться с тем, что этот серьезный мужчина – израненный озлобленный ребенок, умеющий испытывать только темные эмоции. Мы имитировали отношения. Имитировать оргазм не было нужды, потому что секса у нас не было.
Зато было деловое сотрудничество. Вместе с Сашей я делала государственные образовательные проекты. Как и наша с ним семья, эти проекты тоже были сплошной показухой. Но, так же как у нас, за эти контракты хорошо платили. Мир жареных червей и змеиного мяса на минуту обернулся для меня рябчиками и ананасами.
На новогодние каникулы я пригласила к нам в гости маму. Это должно было быть эпохальное событие. Саша оплатил дорогу, купил потенциальной теще дорогой подарок, много об этом говорил и так переволновался, что прямо накануне прилета сбежал в "наш" загородный дом, выпил там цистерну алкоголя, разбил посуду, разгромил дом и сбежал на такси, когда мы уже почти его настигли.
На следующий день нового года он приехал, опять был милым и румяным. Мама вежливо поддерживала разговор, а я все время хотела у него спросить:
- Почему ты все время то включаешь, то выключаешь свет? Почему ты показываешь мне свою самую страшную маску, а потом приходишь и ждешь смеха на клоунский номер? Мы тут все в цирке что ли?!
В конце зимы я случайно обнаружила в его компьютере бурную активность на том же сайте знакомств, где мы познакомились. В его ящике был десяток отправленных сообщений сopy - paste:
«вы красивая стильная девушка,. чем занимаетесь? я вот наукой»
«вы красивая стильная девушка,. чем занимаетесь? я вот наукой»
«вы красивая стильная девушка,. чем занимаетесь? я вот наукой»
И в марте я уехала совсем. Оставила белую машину в гараже, перепрятала коробки в квартире подруги и уехала на ритрит в Крым. Там было все другое: теплое, светлое, простое, честное. А Саша звонил каждый день и вопил:
- И чё?! Я тебя слушаю! Алё!
Но у меня как раз вовремя был обет молчания. Для него я так и останусь сумасшедшей эгоисткой, бросившей светлое будущее в его лице из-за каких-то дурацких эмоций.
После поездки я вернулась в съемную квартиру в Строгино, избегала с ним встреч и долгое время холодела изнутри, когда от звонка на экране телефона высвечивалось «Саша». Через полгода он заманил меня еще в один проект, но денег не отдал.
- Сначала вернись ко мне, тогда получишь гонорар. И вообще, тебе плевать на то, что будет с домом, с садом, со мной. Это все разлагается, а ты все время говоришь о деньгах.
- А иди-ка ты, Саша, ко всем хренам, - ответила я ледяным голосом, - И мне действительно плевать и на тебя, и на твой дом, и даже на сад, ведь это – твой сад. И попробуй как-нибудь сделать так, чтобы тебе самому было не плевать и на себя, и на дом, и на всю свою жизнь.
Самые прозорливые советы – это те, которые люди хотели бы дать сами себе. Но после этого меня «отпустило». Оказалось, что когда в телефоне жужжит «Саша», то можно просто не брать трубку. Странно, но раньше я до этого не догадывалась.
А еще несколько месяцев вдруг позвонил сотрудник МГУ:
- Юлия Борисовна, каково состояние Александра Юрьевича? Две недели назад с его номера позвонила его мать и сказала, что у него черепно-мозговая травма, и он – в реанимации. Теперь никто трубку не берет. Мы не знаем, что и думать…
- Э-э-э… Я не в курсе, но свяжусь с его мамой. Я вам сообщу.
Сначала я подумала, что этот мужчина довел-таки кого-то до такого состояния, что нападение "на бытовой почве" стало самым очевидным выходом. Но оказалось, что он опять напился и упал с лестницы в доме, раскроив себе половину головы. Ему было стыдно показываться мне, но слишком хотелось вернуться к домашней тирании. Он опять стал звонить в 6 утра со словами:
- Ты должна мне помочь! Меня некому отвезти в больницу. Приезжай сейчас. Нет, отстань, я найму бизнес-такси, и они отнесут меня к врачу на руках, в отличие от тебя. Ты же знаешь, я не могу ездить ни на чем, кроме как на Мерседесе. Нет, лучше я отдам эти 20 000 в день тебе. Приезжай завтра в это же время. Я тебе заплачу.
- Саша, тебе правда надо к врачу в 6 утра?
- Я так и знал, что ты опять меня бросишь!
- Я бросила тебя уже давно. Так что с врачом?
- Мне нужен врач! Меня не интересуют твои дела, ты должна приехать.
- Почему тебе по-прежнему так нужно издеваться надо мной?
- Ту...ту... ту…
Через 2 дня все повторялось сначала. Он болел и быстро сходил с ума: бредил о каких-то наследных замках в Великобритании, от которых я отказалась, обвинял меня во всем подряд и снова пытался призвать к женской самоотверженности. А потом он куда-то пропал.
Когда опять зазвонил телефон, я ехала в студию танцев. У меня уже была другая жизнь. В трубке - голос того же самого сотрудника университета:
- Юлия Борисовна, вы, наверное, знаете, Александр Юрьевич умер и похороны – завтра. Его мама сказала, что он просил о кремировании. Мы просто хотели бы поехать вместе с вами.
- Э-э-э… Да... Я завтра с вами свяжусь…
Я заглушила двигатель и заревела. Мне было жаль своего гонорара и было жаль того несчастного мальчика, который так и умер, ни разу не испытав любви. А это – некролог. Царствия тебе небесного, Саша…