Как-то раз, суровой зимой 1941-го года, наш полк попал в окружение. Командование приняло решение выходить небольшими группами. Авось, кому-то больше повезет. Делились мы по 5-6 человек, чтобы можно было бесшумно передвигаться, но при этом иметь шанс отбиться от противника, в случае чего. Поздно ночью наша группа отправилась испытывать судьбу.
Так шли мы целый день, без остановок. Проваливались в полутораметровый сугроб, а деваться некуда – немцы могли появиться в любую секунду. Только ночью мы организовывали какой-никакой привал, да и тот без костра, чтобы не выдавать себя. Строили шалаш из еловых веток и спали по очереди два часа, затем снова в дорогу.
И вот опять идем мы морозным утром, солнце светило, воздух свежий. А впереди шел самый молодой из нас – рядовой Семенов, 19 лет. И как-то он так неудачно оступился, что умудрился сломать ногу. Пришлось его тащить, не бросать же товарища.
Так как скорость нашего движения заметно упала – противник нас нашел. На группу из шести человек они пустили два взвода автоматчиков и десять кинологов с собаками. Мы решили разделиться по двое и попробовать оторваться от погони. Я, как самый опытный из ребят, взял с собой Семенова. Нес его, наверное, километров пять, пока совсем не выбился из сил. И вот лежим мы за упавшим бревном, ждем немцев. И тут он говорит:
- Михайло Петрович, уходите, от меня толку-то никакого, а вы еще повоюете!
А я ему и отвечаю:
- Отставить Семенов, вместе еще с тобой в Берлин войдем.
Тут он замолчал, подумал пару секунд и вдруг вытащил гранату.
- Михайло Петрович, я все равно больше не сдвинусь, буду подрывать себя. Если не уйдете, то и вы подорветесь!
Я, молча, кивнул. Еще пару минут мы смотрели друг другу в глаза, после чего, этот совсем юный парнишка, достает откуда-то портсигар и отдает мне.
- Вот, возьмите, в Берлине из него достаньте папироску, покурите.
Я принял подарок и пошел в сторону своих. Дальше слышал лишь отдаленные выстрелы, собачий лай и взрывы от гранат. После финального взрыва наступила тишина…
Через восемь часов, я благополучно зашел в свои окопы. Там встретил троих ребят из нашей небольшой группы. Получается, что из шести человек, в живых осталось только четверо. Нас ждал двухдневный госпиталь, а затем снова в бой.
Спустя много времени, весной сорок пятого, мы вошли в Берлин. Из того портсигара я достал папиросу, выкурил. Все, как и обещал другу, который остался там, в заснеженном холодном лесу. Хоть его и не было рядом, но у меня было стойкое ощущение его присутствия.