Это вторая книга о проблемах связанных с «белыми рабочими» , о которой я буду говорить — «Цена белизны: раса и создание американского рабочего класса» Дэвида Рёдигера.
Редигер задавался вопросом — почему же белый рабочий был настолько укоренен в том, что он был белым? Ответ он находил в текстах Дюбуа, который подчеркивал, что быть белым в 19-20 веке в США — было обладание крайне ценным и психологически удобным статусом. Согласно Редигеру, «новые» историки, которые в массе своей были белыми, были крайне сдержанны в исследовании самопредставления белых рабочих как «белых». В итоге, «новые» проморгали расовый вопрос, который волновал рабочих США, крайне примитизировали его и во многом стали в этом вопросе воспроизводить «слабость как американских либералов, так и неоконсерваторов».
Как подчеркивает в своей работе сам Редигер, представления о «белой расе», развитии капитализма в США, в частности развитии промышленности, а также развитии самого рабочего класса оказывались тесно увязаны друг с другом. Очень быстро, по историческим меркам, термин «рабочий» стал прямо соотносится с термином «белый» — другим рабочих в США просто не признавали, для них, в частности, даже придумывали новые термины, только чтобы их не признавать как членов единой сущности — рабочего класса. Стоит отметить, что сама по себе «расовая граница» была обозначена только после Американской Революции, которая уничтожила принудительный (временный рабский) труд белых (так называемый сервитуд). После этого разделение можно было относительно легко провести: рабы — черные, рабочие — белые. С другой стороны, освобождение от колониальной зависимости и феодальных отношений белых поселенцев, вообще — всех белых, привело к тому, что в США сложился своеобразный «белый республиканизм», который дал толчок к зарождению «республиканского расизма».
Кроме того, автор книги рассказывает о том, что изменялись даже слова на производстве, которые бы указывали на подчиненное положение рабочих: так «служба»/»прислуживание» стало «помощью», а «хозяин», как слово ассоциировавшееся с рабством, было заменено на «босс». Одновременно с этим, рабочая оппозиция ликвидации рабства объяснялась чувством тревоги за рабочие места, которых они могли лишиться из-за наплыва «негров-южан, которые бы уничтожили сравнительно неплохой материальный уровень жизни рабочих», и это всё при том, что ни о каком «уровне» речь, вообще говоря, не шла — уровень жизни подавляющего большинства рабочих был страшно низкий, среди них рождалось много инвалидов детства — слепота, золотуха, туберкулез, рахит, тиф, малярия, глухота — всё это косило детей рабочих пострашнее отравляющих веществ в Первую мировую войну. Отмена Реконструкции сопровождалась тем не менее одной серьезной мерой, которая способствовала закреплению «белого самосознания» в немалой части белых рабочих — черные были лишены избирательных и других прав, а вот белые бедняки — нет. В итоге, белый, любой взрослый белый мужчина, оказывался действительно «свободным», хотя бы по буржуазным меркам.
В тоже время, раз принадлежность к белым, в противовес цветным, налагало на носителя определенную «гордость за обладание такой характеристикой», это приводило к неожиданной вещи: рабочие требовали «материального удовлетворения» за принадлежность к «расе господ». Если условия жизни и труда «рабские» — разве же они достойны «свободного белого»? В итоге, белые рабочие начинают использовать термины и лозунги эпохи перед гражданской войной, прямо повторяя рабовладельческих идеологов, которые говорили в то время о «белом» и «наёмном» рабстве на Севере по отношению к белым рабочим. Призыв к ликвидации «белого рабства» (более нейтрально — «наёмного рабства») становился боевым кличем тех, кто требовал увеличения рабочей платы и улучшения условий труда.
Свидетельствовали ли это о про-аболиционистских настроения среди радикальных рабочих лидеров? Нет, ни Джордж Генри Эванс, ни Сет Лютер, ни любой другой таковым не являлся. Хотя Редигер практически не затрагивает в своей работе аболиционистов и черных радикалов-анти-рабовладельцев, становится понятным проблема с установлением действительно устойчивого аболиционистского сообщества или сети групп среди белых рабочих США того времени. С другой стороны, становится понятно, что без учета интересов этнорасовых меньшинств представлять интересы рабочего класса не удастся. Что не удивительно.
Пронизанность белых рабочих расовыми предубеждениями привели к тому, что они стали переносить на черных и индейцев ровно те же самые характеристики, которые несколькими десятилетиями до Революции награждались они сами: сексуальная невоздержанность, близость к природе, безответственность и прочее. Короче говоря — дикарь, в той самой, «руссоистской» трактовке.
На публичной же сцене, противопоставление было реализовано в качестве создания двух жестких образов — «белого», как цивилизованного и благородного, работящего и изобретательного, и «черного», как дикарского, невежественного, ленивого и низкого. Доходило до того, что при погромах белая беднота вымазывала свои лица черным — тот самый блэкфейс, поскольку иначе — не по-дикарски — с дикарями нельзя было обращаться. А раз так, то не стоит «пачкать» свою белую принадлежность.
При этом, самыми жестокими по отношению к черным, включая свободным черных, были именно те, кто буквально недавно сам вырвался из настоящего полурабского состояния — ирландцы. Прибывая в США из сельской местности, ирландцы быстро становились городскими жителями, а чтобы поскорее смыть с себя пятно «грубой кельтской расы» начинали наиболее прямолинейно подчеркивать свою разницу с черными. В этом ирландцы оказались «святее Папы Римского», в ответ получая уничижительные и дискриминирующие прозвища от настоящих белых англосаксонских протестантов.
Прямо перед Гражданской войной далеко не все белые рабочие, вообще говоря, считали, что их освобождение хоть как-либо связано с освобождением негров-рабов. Наоборот, ликвидация рабства считалась среди немалой их части настоящим бедствием — негры заполонят города, начнут конкурировать с рабочими и опустят уровень заработных плат до своего, «ничтожного» уровня (ясное дело, негру, по этим мыслям, полагалось жить как животном и удовольствоваться малым, не то что настоящему «белому господину»).
После ликвидации встал вопрос — что же такое «не быть рабом», если существует «наёмное рабство»? Как указывает Дюбуа — это был ровно тот момент, когда могло зародится общенациональное рабочее движение, однако «белые рабочие продолжали смотреть на войну и эмансипацию сквозь расовые очки». Даже во время «великой железнодорожной забастовки 1877 года» лидеры белых рабочих-забастовщиков старательно открещивались от своих бастовавших черных собратьев. Кроме того, они находили странным, что черные работали среди белых, ещё и на тех же самых работах, да ещё и по одинаковым расценкам. Редигер подводит под это рассуждение очень яркий символ — отчуждение белых рабочих от черных дошло до того, что даже Джон Генри, настоящая рабочая легенда, который по происхождению был черным, был вышвырнут из местного профсоюза.
При массе достоинств, у книги есть и недостатки. Например, у Редигера не рассматривается вопрос о том, почему и как рабство развивалось на якобы жестких расовых основаниях, вплоть до Американской Революции. Ведь история английских колоний насчитывает большое количество восстаний (Восстание Бэкона в 1741 году), в которых одинаково участвовали и черные рабы и белые слуги-серванты — говоря грубо, почему же тогда классовое так резко пересиливало любые расовые предрассудки, которых уже тогда было порядочно. При этом, автор так и не смог толком объяснить — почему же белые рабочие действовали как «белые». Редигер напирает на психологические причины, но доказать он их не может. В тоже время, многочисленные исследования 20 века доказали, что особых преимуществ эта самая «эксплуатация по расовому признаку» американскому белому рабочему не дала, наоборот, единственно кого она обогатила — это американскую буржуазию.