К центру города обычно автобусы приходят, если не переполненными, то хорошо наполненными. А тут вижу, у подъехавшего автобуса передняя часть салона полупустая. Я с радостью влетела в него и уселась на свободное место – и оказалась в числе зрителей и слушателей неприглядной сцены. Мне сразу стало понятно, почему люди, в основной своей массе, толпились в конце автобуса.
Разъярённая женщина обрушила на сидящего напротив меня мужчину шквал не просто нецензурщины, а каких-то жаргонных выражений, которые свидетельствовали об одном: она отбывала срок и обучилась на зоне всему. Я была шокирована, услышав такую речь: как будто и по-русски говорит, а понимаю плохо. Но видно было, что женщина доходит до точки кипения. И вдруг, её угрожающую речь я, чтобы сбавить накал, прервала вопросом:
– А где ты такому научилась, на рынке что ли?
В моём спокойном голосе было крайнее удивление. Я сама поразилась своей интонации. Оно, удивление, как бы соседствовало с некой степенью восхищения: будто я сама хотела такое постичь. И женщина – о, чудо! – ответила мне:
– На каком рынке? – в тюрьме. Я там почти восемь лет отсидела.
И я начала вести с ней разговор. Оставив мужчину в покое, она стала изливать мне душу.
Этот случай я описала в стихах:
А женщина матом ругалась,
Его этажи громоздя,
В проклятьях своих изощрялась,
Нам драку устроить грозя.
И, в чувствах своих сатанея,
Она вызывала испуг:
Пред пошлостью жуткой немея,
Все стихли в автобусе вдруг.
Мужчина, что был здесь причиной
Неистовой ругани всей,
Умолк, чуя ужас пучины
Циничных, преступных страстей.
А я на неё всё смотрела,
И был мой пронзителен взгляд:
Я в душу проникнуть хотела,
Понять её боль, её смрад.
И к ней я тогда обратилась
(Так можно сказать детворе):
– Да где ж ты такому училась?
– Известное дело, в тюрьме.
Почти восемь лет отсидела, –
И голос её задрожал…
О, как же я легко я сумела
Сдержать озлобления шквал!
Да, голос её стал вдруг мягче,
Обиду не в силах сдержать.
Я будто бы бросила мячик,
Который нельзя не поймать.
И мне приоткрылся в мгновенье
Ошибочный ей приговор,
Который своим повеленьем
Из жизни швырнул за забор.
Что вынесла – Бог только знает,
Столкнулась с чем – я поняла,
Себя – и сама презирает,
Но ярость сдержать не смогла.
– Да я там такое видала,
Что вам не приснится во сне!..
Но слышала я, как рыдала
Душа, обращаясь ко мне.
Нуждалась она в состраданье,
Кричало в ней всё: я – изгой!
Но с дружеским вдруг пониманьем
Совет предложила ей свой.
– Я вижу, душа не пропала,
В ней просто обида и злость
За всё, что в тюрьме отстрадала,
Что жизнь там была – в горле кость.
Порочное всё, наносное,
Коль ты не расстанешься с ним,
Смешает отравой хмельною
И явь, и кошмарные сны.
Жизнь язвой была пропадною –
Зачем в себе это носить?
Пусть прошлое станет травою, –
Тебе надо жить. Надо жить!
По-бабьи она заморгала,
Слеза навернулася вдруг…
Толпа изумлённо молчала,
Её испарялся испуг.
– Спасибо, – она на прощанье
Лишь только сумела сказать.
О, сколько ещё испытаний
Придётся ей в жизни принять!..
Политики, «докэрувалысь»,
Для женщин став гением злым!
В грязи ваша власть распласталась,
Отдав предпочтенье крутым.
В правленье двуликом и грубом
Престиж укрепляете свой…
Мужчины, «народные слуги»,
Что ж правите плохо страной?!
Я и мой Ангел Хранитель
