Все началось с поезда. На верхней полке лежал мужчина с бородой, какая была у Достоевского. Он храпел.
Не Достоевский.
Тот был у меня в рюкзаке. В черный рюкзак за спиной поместилось немногое: две пары сменных трусов, паспорт-кошелек-диплом об окончании школы и один том Достоевского. Собрание сочинений. Красивое такое собрание – расписной переплет, дорогое издание. Причем мне всегда казалось, что весит он больше, чем стоит. Моя спина с этим не спорила. Не спорила с этим и моя мама. Она честно пыталась вытащить из рюкзака «ненужную в Москве книжку», резонно объясняя свои попытки (в итоге, закончившиеся провалом) тем, что я еду поступать в университет. Мол, мне будет не до книжек.
«Потом захочешь – мы отправим тебе, а сейчас не нужно. Зачем ты с ней таскаться будешь? Лучше больше одежды возьми», - сказала она. «Ты права», – ответила я. И выложила какую-то кофту.
Тогда этот том сочинений казался мне иконой. Хотелось во что-то верить. Во что-то приятное. Людям всегда, когда страшно, хочется во что-то верить, а порой даже молиться. Мне тогда было очень страшно. Я, семейная девчонка, которая вечно липла к родителям и в детстве боялась без них шагу ступить, ехала в поезде в неизвестный мне город, чтобы подавать документы в неизвестный мне университет. Тогда я не могла определить, что пугало меня больше – сама поездка, дополнительные экзамены или реальная возможность провала на них.
Мне было страшно, что в сумме мои баллы не доберут до порога поступления на бюджет. Платить как контрактник – не вариант. Мне было страшно, что я не смогу ориентироваться в столице. Перманентный топографический кретинизм – моя персональная головная боль.
А еще мне было страшно, что мужчина на верхней полке будет храпеть все время пути и я не смогу выспаться в последнюю ночь. В последнюю ночь перед началом суматохи и беготни по приемным комиссиям.
Поезд тряхнуло. Мужчина заворочался и храпеть перестал.
У меня вскоре получилось заснуть. Чуть позже получилось и все остальное.