Чкалов «притер» машину мастерски.
Словно невесомая, она удивительно легко и плавно опустилась точно у посадочного знака. Даже видавшие виды летчики не удержались от восторга:
— Вот это класс!
Экипаж Чкалова, возвращавшийся в 1936 году из перелета на остров Удд, сделал посадку на нашем аэродроме.
Сам он вышел из кабины торжественно-строгий и тут же, возле самолета, по просьбе встречавших его авиаторов, произнес речь. Говорил громко и четко, будто отрубал взмахом руки фразу за фразой. А когда закончил, как-то вдруг по-домашнему просто улыбнулся и, подмигнув, спросил:
— А волгари среди вас есть?
— Есть,
— негромко ответил коренастый, чем-то неуловимо похожий на Чкалова летчик,
— ульяновский я.
— Земляк Ленина!
— Чкалов с удовольствием окинул взглядом Полбина, даже пощупал у него бицепс.
— Крепок, тугой завязи!
Присев под крылом самолета, они разговорились о полетах, о повадках разных машин, об особенностях управления ими. И вряд ли кто из авиаторов подумал тогда, что встреча эта станет символической, что пройдут годы, и об Иване Полбине заговорят как о летчике Чкаловской школы. Он будет командовать полком, дивизией, корпусом. Станет генералом. Разработает новые тактические приемы для пикирующих бомбардировщиков. Будет награжден двумя Золотыми Звездами Героя Советского Союза.
Генерал Иван Семенович Полбин... В нем было много от Валерия Чкалова. Та же неуемная страсть к полетам и преданность небу. Тот же быстрый, пытливый ум. И такой же открытый, прямой характер.
Но, видимо, лучше всяких слов и сравнений расскажут о Полбине странички его жизни.
...Тесная камера. Крошечное оконце под потолком, перекрещенное толстой тюремной решеткой. Скрипучая железная дверь с глазком для надзирателя. В тюрьме крестьянка Ксения Полбина родила в Симбирске сына Ивана. А за окном бунтовал, полыхал красными флагами и трещал на морозе ружейными залпами февраль 1905 года.
...Хозяйское поле. Хозяйские снопы ржи. Все вокруг такое привычное, родное, но все не свое. Уморившись жать, Иван прилег на минутку возле копны.
— Это что за барин развалился?
Прямо над собой Полбин увидел красное от злости лицо хозяина. С испугу схватил серп за лезвие и в тот же миг закричал от нестерпимой боли. Хозяин в ярости дернул серп на себя. Так и остался рубец на левой руке у Ивана. Да и не только на руке. Батрачество незаживаемой раной саднило всю жизнь его сердце.
...Год 1927-й. Десятая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Иван Полбин, рассказывая свою биографию, словно еще раз переживает такую короткую и такую тяжелую жизнь. Мать сидела в тюрьме. Отец умер от чахотки. Сам батрачил с детских лет. Казалось, не будет конца его унижениям, бедности. И вдруг... Нет, это было не вдруг. Это готовилось всем ходом истории. Свершилась Октябрьская революция. И биография Ивана Полбина приобрела иное звучание. Закончил школу. Стал комсомольцем. Заведовал избой-читальней. Боролся с кулачьем. Был избран секретарем Майнского волостного комитета комсомола. Готовится к службе в армии.
— Есть предложение принять Ивана Семеновича Полбина в ряды ВКП(б)...
Иван, как во сне, слышит эти слова, видит дружно поднятые руки. И весенняя капель за окном кажется ему самой радостной музыкой.
...По территории дома отдыха бродят два летчика. Федор Котляр жадно вдыхает чистый сосновый воздух:
— Красота,
— и совсем неожиданно,
— она тебе нравится, Иван?
— Кто?
— Полбин чуть заметно краснеет.
— Ну, наша докторша, Мария Николаевна Пашкова.
— Нравится,
— говорит Полбин.
— Я люблю ее, Федор.
— И что же ты решил?
— Как что? Женюсь.
Котляр хочет сказать, что срок их знакомства маловат, но он хорошо знает характер Полбина.
— Тебе виднее, Иван.
Из отпуска Полбин возвращался в часть вместе с Марией Николаевной. Потом, один за другим, у них родилось трое детей.
«Здравствуй, Маня! Здравствуйте, родное поколение — Витик, Людочка и Галочка! Всех вас очень крепко и много раз целую!..
Манек, срок нашей разлуки, конечно, уже большой, я вполне понимаю твое и детей желание встретиться! Сам я, дорогая моя, это желание имею в размерах, трудно измеряемых! Но я командир полка! И возможностей, которыми подчас располагают мои подчиненные — поехать к семье, — не имею я!
...Ведь в полку я один и заменить кем-то равным — нелегкое дело, а очень часто невозможное! Вот сейчас!!! Осваиваем новую машину! Кто, как не я, должен начать это — вылететь днем, выпустить подчиненных! Вылететь сам ночью и выпустить подчиненных. Всю эту работу я делаю на сегодня без сучка и задоринки. И этим горжусь!!! К 1 Мая доложу, что я снова в боевой форме, посылайте на любой, хотя'бы самый ответственный фронт Отечественной войны.
Маня! Вложил свое фото с Фоминым и Авсеевым. Молодцы ребята! Радуюсь за этих товарищей. Я пытался улыбнуться! Улыбка или нет — не знаю.
Крепко целую сына. Расти достойным гражданином нашей страны! Лохожим на своих родителей — общество не будет обижаться! В этом я уверен!..»
— Каким он был?
— Мария Николаевна на минуту задумывается.
— Да вот таким, как в этом письме, Очень любил семью, души не чаял в детях, а службе отдавался весь, без остатка. Помню, после боев на Халхин-Голе приехал поздно вечером. Ребят будить не стали. А утром чуть свет одевается. «Ты куда, Ваня?» — «Там, — говорит,—с одной машиной не ладится, надо облетать». Так и ушел, не повидавшись с детьми. А вечером, уже затемно, возвращается, весь сияет. И прямо с порога: «Все в порядке. Завтра будут летать все до одного самолета!»
— В службе он себя не жалел,
— продолжает Мария Николаевна,
— и других тоже. Вот почитайте,
— она протягивает письмо,
— речь идет о моем брате и о сестре.
«Сашку встречал весной 42-го в Кировабаде. Его поведение мне очень не нравится. Он меня все просил, чтобы я ему помог переучиться на летчика. А как это можно, когда он ни одного боевого вылета не сделал в интересах Родины, в интересах своего народа?! Это не в моем понимании и не мой стиль работы. На это надо смотреть с точки зрения наших потерь, глазами погибших товарищей. Вот Тоня — другое дело. Я рад за нее. Я ей горжусь! В меру своей подготовки, умения она все делает, чтобы ускорить победу».
Следом за этим письмом на стол ложится второе:
«Александр сейчас служит у меня, — сообщает Иван Семенович, — в одной из гвардейских частей штурманом эскадрильи. Участвует в боях. Ты просишь помочь ему. Милая, над десятками и сотнями людей работаю, сам веду их в бой! Но люди разные. У Александра характер с чертами глубокого зазнайства и высокомерия. Но все, что смогу и что от меня зависит, — сделаю! Это наше общее, советское дело!»
И, наконец, третье. Самое короткое, но очень дорогое для Марии Николаевны.
«Маня! Несколько слов насчет Сашки. Сейчас он исправился, награжден орденом. Это уже много значит».
...Два скоростных бомбардировщика, надрывно гудя моторами, работают над целью. От серии взрывов в ночном небе становится светло как днем. На земле пылают танки. Полбин оглядывается на ведомого, но вместо темного силуэта видит чадящий факел. В наушниках слышен голос летчика: «Горим, командир. Стрелок убит. Идем на таран. Пасхин, Николаев...»
— Саша! Пасхин!
Но в ответ только столб огня и страшный толчок воздушной волны. Рядом разрывается зенитный снаряд. Горит левый мотор. Перебито управление рулем поворота. Стрелка высотомера метнулась влево, отсчитывая потерянные метры. Мысль работает ясно и четко. Надо элеронами выровнять машину. А теперь скольжением сбить пламя. И тянуть к своим.
Израненный, объятый огнем, бессильно теряющий высоту бомбардировщик держался в воздухе только на мужестве экипажа. И когда Полбин посадил его на «живот», это была уже своя территория.
Что помогло ему в такой критической ситуации остаться невредимым и спасти экипаж? Мастерство? Мужество? Лучше всего об этом сказал он сам в одном из писем:
«118 раз я бомбил передний край обороны противника! 118 вылетов — это 118 ударов в сердце, врага. 118 вылетов — это 118 вулканов ненависти! 118 раз мы встречались со смертью под вражеским огнем, но сильнее смерти любовь к Родине».
...Как одного из наиболее опытных командиров, Полбина в самом конце 1942 года направили служить в Москву, в Главный штаб ВВС.
Прошел только месяц, как старший начальник спросил:
— Что-то у вас вид хмурый, Иван Семенович? Работа не нравится?
— Не нравится, товарищ генерал.
— Так, так, так,
— генерал побарабанил пальцами по столу, спросил а упор.
— Воевать, значит, хочешь? Ты патриот, ты летчик, а мы кто по-твоему? Или здесь не война?
— Не по мне эта служба,
— упрямо заявил Полбин,
— я для драки создан.
— Вот и будешь здесь драться. Понимаешь? Здесь твой ум нужен, твой опыт.
Потом был еще один разговор. Разговор шумный и долгий, в конце которого генерал в сердцах крикнул:
— Черт с тобой! Не буду держать. Пиши рапорт.
«Манек, живу по-старому, без изменений. Здоров, бодр. Сейчас снова в действующей армии. Три с половиной месяца работал в Москве. Работа, да еще в условиях войны, не по моему характеру. Оторвать меня от техники, от самолета — это непостижимое дело! А теперь опять упорно работаю над задачей скорейшего разгрома врага, мечтая вернуться с победой!»
...Бомбардировщик Пе-2, к изумлению всех, кто наблюдал за его полетом, неуклюже лег на крыло, потом на спину, опять на крыло и, как ни в чем не бывало, перешел в обычный горизонтальный полет. Бочка на бомбардировщике! Такого еще не бывало.
— Кто в воздухе?
— строго спрашивает Полбин.
— Панин. Облет моторов...
— Самолет осмотреть, Панина ко мне!
Притихшие летчики только вздыхали, переживая за Панина, когда он после посадки шел на доклад к Полбину.
— Товарищ командир...
— Знаю. Видел. Давайте все по порядку.
— Виноват, товарищ командир.
— Причем здесь «виноват»!
— вспылил Полбин.
— Пусть с этим Добыш разбирается, ваш командир полка. А меня интересует техника выполнения бочки.
Панин не сразу переключился с тона провинившегося летчика, но постепенно голос его окреп, и он стал объяснять, как действовал рулями и как самолет реагировал на каждое движение штурвала и педалей. Слушая его, Полбин задавал вопрос за вопросом.
Подошли специалисты, осмотревшие машину, на которой летал Панин, доложили, что никаких деформаций нет, самолет исправен и готов к очередному полету.
— Хорошо,
— сказал Полбин и уехал, оставив всех в недоумении.
Федор Иванович Добыш, бывший в то время командиром полка, объявил Панину трое суток ареста за нарушение летной дисциплины. И, наверное, этот эпизод был бы забыт, но однажды над аэродромом снова появился бомбардировщик и начал выполнять бочки. Они были удивительно четкими. За штурвалом самолета сидел сам Полбин.
— Это не машина, а чудо,
— сказал он летчикам после посадки и добавил:
— Мы можем летать на задания без истребителей сопровождения. Она же как истребитель.
И не один раз потом летчики Полбина, завидев вражеские бомбардировщики, атаковали их как истребители, сбивали. А он уже был одержим новой идеей — поиском наиболее эффективного использования своего пикировщика. С его личного разрешения экипажи, летя на боевое задание, стали брать не 600—700 килограммов бомб, как этого требовала инструкция, а более тысячи. Он же предложил бомбить малоразмерные цели, пикируя под углом в 60— 70 градусов.
Летчикам нравилась его одержимость, вера в технику. Они с гордостью называли себя пикировщиками, а с еще большей гордостью — полбинцами .
— Мы выводим нашу «пешку» в «ферзи»,
— шутили летчики.
— Она любому «королю» сможет дать мат...
Вот как сам Полбин описывал один из своих полетов в статье «Комбинированный бой «Петлякова-2», опубликованной 24 ноября 1943 года в газете «Сталинский сокол».
«Когда и со второй станцией было покончено, я развернулся от цели в сторону своего маршрута и через несколько минут увидел на своей высоте в кильватерной колонне 18 «Ю-87». Мы находились над вражеским аэродромом. Внизу подруливала к старту еще одна группа «юнкерсов». У нас появилась жажда боя, жгучее желание ударить по врагу.
По команде: «Внимание, в атаку, за мной!» — резким доворотом в сторону группы противника, наращивая скорость, пошел на сближение. Электроцепь оружия и освещения прицела включены. Молниеносно сокращается расстояние между группами «Петляков-2» и «Ю-87». Заметив наше преследование, немцы, теряя боевой порядок, попытались мелкими группами уйти с разворотом, но было поздно. Я дал первую очередь с дистанции 80 метров. «Юнкерс» вспыхнул и камнем пошел вниз. В то же время часть экипажей группы занялась штурмовкой аэродрома и подожгла 2 немецких самолета на земле. Почти одновременно удачными атаками сбили по одному «Ю-87» гвардии лейтенант Плотников и стрелок-радист Серебрянский...
В результате воздушного боя группа моих пикировщиков уничтожила 6 самолетов «Ю-87» и сорвала задуманный немцами вылет на бомбометание по нашим войскам. Одновременно истребители прикрытия (ведущий гвардии майор Носов) сбили 3 «Ю-87», 3 «Ме-109» и 1 «ФВ-189». В общем итоге немцы потеряли 13 машин.
Но результаты этого боевого вылета определяются для нас не только количеством сбитых самолетов или уничтоженных эшелонов. Главное заключается в том, что этот бой внес принципиальные поправки в наше представление о боевых возможностях самолета «Петляков-2» и показал ряд достижений в управлении группой, в частности, большую маневренную способность».
Истинный самородок, натура творческая, Полбин хорошо знал, что для поиска необходима не столько одаренность, сколько кропотливый, повседневный труд. Ведь самый талантливый хлебороб не вырастит урожая, если не вспашет землю, не засеет ее и не будет ухаживать за посевами. Крестьянский сын Иван Полбин усваивал эту мудрость не по учебникам, а шагая по свежей борозде за плугом. И она вошла в его кровь и плоть, стала главной линией его жизни.
...При колышущемся свете коптилки кажется, что значки, нанесенные на штабной карте, движутся. Красные — это наши наступающие части. Синие — это вражеские полки, отступающие на запад, растерявшие и былую спесь, и былую парадность строя.
— Хорошо мы их бьем. Но еще мало,
— говорит Полбин, задумчиво глядя на карту,
— один удар, даже самый точный, это все-таки один удар, а нужны непрерывные. Тут подойдет «вертушка».
И вот «петляковы» появились над целью, Полбин первым ввел самолет в пикирование. За ним второй экипаж, третий... Отбомбившись, командир не пошел как обычно, от цели, а развернулся и занял место в шестистах метрах от последнего ведомого. Круг замкнулся. Почти полчаса огненная карусель висела над противником. И все это время внизу не смолкали разрывы авиабомб.
Полбинцев хвалили. Им присылали благодарственные телеграммы штабы наземных войск. О них писали в газетах. Но Полбин не успокаивался.
— Почему мы потеряли экипаж Корякина?
— строго спрашивал он после возвращения с боевого задания и сам же давал ответ:
— Победа любой ценой... Вредная философия. Побеждать надо не любой ценой, а без потерь. Если бы тот, кто шел за Корякиным, не отстал, он смог бы отсечь истребителей.
...И снова карта во весь стол. Снова коптилка на подставке, длинные, неуклюжие тени на стене.
— Перебазируемся вот на этот аэродром!
— палец Полбина замирает возле отметки на карте.
— Нельзя, товарищ командир. Передовая рядом. Там истребители сядут, а нам по инструкции не положено,
— Нельзя, говоришь? Опасно? Зато как будем работать! По семь вылетов в день. И бензин сэкономим. И истребители, наши помощники, рядом. Это разве не аргументы? В общем, завтра перебазируемся.
Полбин ищет глазами заместителя по политической части.
— Комиссар, ты кино вчера смотрел? Видел, как наша пехота здорово шла?.. А видел где было знамя полка?
— В атаке, товарищ командир.
— То-то. У нас завтра такая же атака. Надо поставить на старте знамя, на самом видном месте. Чтобы каждый экипаж видел его при взлете.
...На бывшем вражеском аэродроме, где сели Пе-2, Полбин, не доехав до стоянки, вышел из автомашины. На обочине дороги штабелями лежали немецкие бомбы. Походил вокруг, потрогал холодный металл, вызвал специалистов по вооружению. Кивнув на бомбы, спросил:
— Нельзя ли вернуть их фашистам?
— Взрывателей нет, товарищ командир, а наши не подходят. Гнезда велики.
— Это не ответ. Надо сделать, чтоб подходили. Отберите мастеров, поставьте задачу, пусть подгоняют обжимные кольца.
Через день на том же месте опять состоялся разговор.
— Подходят взрыватели?
— улыбаясь, спросил Полбин.
— Так точно, товарищ генерал, подходят. Бомбы готовы.
— Тогда подвешивайте к моему самолету.
«Крепись, милая, перебарывай трудности, в меру возможности расти и воспитывай ребят — это наше будущее, это наша гордость! Ведь сколько таких, ни в чем не повинных малышей погибло в этих западных районах, сколько осталось без крова и родителей. Наши ребята все-таки счастливее других. Они не пережили непосредственно ужасов и лишений. они имеют родителей, проявляющих о них заботу. Наберись терпения, жди развязки, она уже недалека, отпразднуем победу нашей встречей!!I
Я жив, здоров. Живу интересами службы и победой нашей Отчизны. Это вливает в меня уверенность и бодрость».
Так писал Полбин с фронта чуть ли не в каждом письме. Но дожить до дня Победы ему не довелось. Как и почему это случилось? Ответить можно одним словом: война!
В воспоминаниях Маршала Советского Союза И. С. Конева есть такие строки:
«Дважды Герой Советского Союза генерал Полбин, командир гвардейского бомбардировочного корпуса, был очень храбрым, я бы даже сказал — безумно храбрым человеком. Причем эта личная храбрость сочеталась у него с высокими командирскими и организаторскими качествами. Всю войну он продолжал летать на выполнение боевых задач, особенно когда это были задачи крупные, ответственные или особо опасные.
Во время Берлинской операции, зная, что Полбин и теперь, под конец войны, продолжает сам летать на выполнение боевых заданий, я через генерала Красовского и его штаб приказал без моего ведома не выпускать Полбина с аэродрома, считая вполне достаточным, чтобы он с КП руководил подчиненной ему авиацией, — обстановка теперь уже не требовала его личных вылетов, личного участия в боях.
Аэродром Полбина был недалеко от Бреслау, Он видел, что происходит в Бреслау, и, видимо, глубоко переживал, что нам так долго не удается покончить с окруженной там группировкой. И вот однажды, когда командующий 6-й армией Глуздовский попросил Полбина поддержать его авиацией, подавить какие-то особенно мешавшие нашему продвижению немецкие батареи, Полбин, прирожденный летчик, соскучившийся без боевых вылетов, несмотря на мое запрещение, поднял девятку бомбардировщиков, сам сел в самолет и повел его на Бреслау».
Там он и погиб, над Бреслау, ставшем вскоре польским городом Вроцлавом. Зенитный снаряд попал в кабину летчика. Видимо, Полбин был ранен, он еще пытался посадить машину, однако у него не хватило сил. И «петляков», врезавшись в препятствие, взорвался.
Герой Советского Союза генерал-майор авиации И. С. Полбин погиб 11 февраля 1945 года, в день своего рождения, когда ему исполнилось 40 лет. Посмертно за мужество и храбрость он был награжден второй медалью «Золотая Звезда». Он зачислен навечно в списки одной из авиационных частей. Его имя носит Оренбургское высшее военное авиационное училище летчиков, а также село, в котором он родился. Сотни пионерских отрядов с гордостью называют себя Полбинцами.
«Сердце и разум сохранили на всю жизнь образ бесстрашного воздушного богатыря Ивана Семеновича Полбина»,
— пишет бывший стрелок-радист офицер запаса Александр Иванович Киселев...
Подполковник И. ДЫНИН