За чашкой кофе в ресторане мы сидели. Я выбрала глясе по-венски и он тоже. Друг другу мы глаза в глаза смотрели. Он говорил мне нежные слова из Кастанеды, И Бодрийяром мне нервишки щекотал. Я волновалась и краснела от его Канта. Он Оруэллом сердце мне пронзил. В последний раз я так от Блока трепетала, И в душу мою со времен Толстого Заглядывать не смел еще никто. Так уши мои трогал только Маяковский, И губ дрожанье вызывал так только Бродский... Но вот промчался дымный вечер. Расстались мы с улыбкой Моны Лизы. Он долго ждать не смог разлуки вечность, Набрал мой номер, чтобы с тембром Муссолини Произнести заветные слова от Карла Маркса: "Татьяна, милая моя, красивая, родная! Ты денег одолжи мне, зая?"
За чашкой кофе в ресторане мы сидели.
Я выбрала глясе по-венски и он тоже.
Друг другу мы глаза в глаза смотрели.
Он говорил мне нежные слова из Кастанеды,
И Бодрийяром мне нервишки щекотал.
Я волновалась и краснела от его Канта.
Он Оруэллом сердце мне пронзил.
В последний раз я так от Блока трепетала,
И в душу мою со времен Толстого
Заглядывать не смел еще никто.
Так уши мои трогал только Маяковский,
И губ дрожанье вызывал так только Бродский...
Но вот промчался дымный вечер.
Расстались мы с улыбкой Моны Лизы.
Он долго ждать не смог разлуки вечность,
Набрал мой номер, чтобы с тембром Муссолини
Произнести заветные слова от Карла Маркса:
"Татьяна, милая моя, красивая, родная!
Ты денег одолжи мне, зая?"