Итак, мы благополучно сбежали из больницы и не менее благополучно завершили всю эту историю с проглоченной заколкой. Казалось нам, что благополучно. Нет, с ребенком было все отлично (ну кроме нервного тика, о котором я писала, и боязни помещений с длинными коридорами и людей в белых халатах). Но через неделю мне на мобильный позвонили.
Звонившая девушка представилась майором Смирновой из комиссии по делам несовершеннолетних и сказала, что им поступил сигнал из первой городской больницы о ненадлежащем присмотре за ребенком из-за чего с ним (то есть с ней) приключилась вся эта ситуация. Честно говоря, я звонок ожидала сразу после выписки, потому что меня предупредили подруги и коллеги, что такие вот «разборки» с «неблагополучными родителями» имеют место быть. Но прошла неделя, и я подуспокоилась, поэтому звонок застал меня почти что врасплох. Девушка сказала, что от нас требуется объяснительная и что она готова за ней к нам приехать. Но я настояла на нашем визите в полицию, пускать домой посторонних людей не хотелось. Мы договорились о времени, и я положила трубку.
В голове сразу всплыли все нашумевшие и не очень истории из подборки «разгул ювенальной юстиции», и подумалось о маразматичности нашей системы с ее бесконечным головокружением от успехов. Собственно, я работала в этой системе (материнства и детства) как журналист шесть лет. И было это аккурат шесть лет назад. Ну ладно, чуть больше, у меня в декрете время стоит. Так вот, могу точно сказать, что тогда такого не было. Ни больницы, ни соседи не стучали в органы опеки и комиссии по делам несовершеннолетних на нормальные семьи, где случалась трагедия – ребенок упал, съел что-то или проглотил, как наша заколкоглотательница, обжегся или поранился. Детям помогали, родителям сочувствовали. Потому что любому человеку ведь видно, когда родители переживают на самом деле, а когда ребенок им до фонаря с синей лампочкой. Что происходит сейчас – трудно описать приличными словами. Но, обо всем по порядку.
Я сходу обзвонила коллег и рассказала о нашей проблемке. Мы договорились, что если уж органы опеки сильно захотят к нам придраться и решат «обрадовать» нас визитом, то встретим мы их во всеоружии – с журналистами и фотографом, будем вести видеосъемку, а потом все выложим в печать. Тем более, что вины я за собой не чувствовала (ну кроме извечного «яплохаяматьвседелаюнетак»). Но пока до этого не дошло, надо было выбрать, кто из нас с мужем поедет в полицию писать объяснительную. Я напирала на то, что я больше в курсе ситуации и вообще мать, а он на то, что я могу быть излишне резка и тем наврежу всем нам, а он обойдет углы мягко. В результате решили ехать туда всем табором, прихватив козлюльку для полноты картины. Ну и диктофон, конечно, куда ж я без него.
Настроены мы были по-боевому, но, к счастью, воевать ни с кем не пришлось. Инспекторов было двое – две молодых девчонки, одна та, что нам звонила, вторая просто ее напарница. Обе совершенно нормальные, не агрессивно настроенные к провинившимся родителям, но «служба есть служба». Мы написали объяснительную, поговорили о нашей горе-медицине и об ужасах детских больниц (одной из них тоже не повезло полежать там с ребенком) и о том маразме, который оттуда к ним поступает. Абсурдных ситуаций, по которым они обязаны провести проверку – вагон и маленькая тележка. Апофеозом абсурда мне показалась история с мальчиком на даче. Ребенка лет пяти за городом, на бабушкиной и дедушкиной даче укусила то ли оса, то ли пчела. В руку, которая начала опухать, видимо, аллергическая реакция пошла. Мама дала антигистамины, но на всякий случай вызвала «Скорую». Их забрали, привезли в больницу, что-то там подшаманили и отпустили. А через неделю, как и нас, вызвали для объяснения. Вот с кого брать объяснительную и кого наказывать в этом случае? Маму, которая все делала правильно? Бабушку, потому что по ее даче летают насекомые? Или, может, саму виновницу укуса? Не, я бы наказала осу, вредное насекомое, а чего она кусается? Меня однажды укусила, когда я просто шла по улице, причем, даже резких движений не делала, а эта тварь залетела мне под юбку и ужалила. В случае, если была пчела, так вообще даже спросить не с кого – мир ее праху. И ведь пришлось родителям ехать и объяснять.
Собственно, мы легко отделались, могло быть хуже. Когда я рассказала нашу историю мамочкам на площадке, они тоже поделились разными. Одна из них рассказала про коллегу мужа, у которого ребенок выпал из кроватки. К сожалению, такое часто случается с подвижными детьми. Еще вчера он просто сидел и никакой особой активности не проявлял, а завтра – ррраз – и нога через решетку, а спустя секунду вверх тормашками вниз. При этом можно находиться в этой же комнате, просто на секунду отвернуться. А смотреть во все глаза за ребенком 24 часа в сутки, не отвлекаясь ни на что, ну это же нереально, согласитесь. Мало того, что организм не выдержит такого напряжения, так еще и за домом следить как-то надо, и обеды с ужинами готовить, не говоря уже о завтраках, да и естественные потребности никто не отменял. Так вот, бедные родители мало того, что пережили страхов в связи с падением ребенка – не покалечился ли (слава Богу, обошлось ушибами и синяками), мало объяснительной, так их еще и на учет поставили как неблагонадежных родителей. И теперь они вынуждены каждый месяц давать отчет и отмечаться в комиссии по делам несовершеннолетних. И не дай Бог с ребенком еще что-либо случится – упадет на детской площадке, например, да мало ли где дети падают, летом у всех них асфальтовая болезнь. Сразу к родителям применят санкции. Если узнают, конечно. Потому что эти родители еще тысячу раз подумают, прежде чем снова обратятся в государственную больницу или вызовут «Скорую помощь». Когда в начале лета моя козюлька упала с горки, признаюсь, у меня тоже эта же мысль проскользнула – я боюсь теперь и скоряков, и детских врачей. Потому что один случай уже был, мало ли что. И хотя, не дай Бог, конечно, но случись что – я подниму много шуму, а муж поднимет все свои связи, я помню, что в нашей стране возможно все. К нашему большому сожалению, это все далеко не в пользу обычных граждан. Даже журналистов.
При этом почему-то дети из асоциальных семей, которые действительно не нужны своим родителям, которые растут сами по себе как трава, или страдают от холода, голода и болезней, по-прежнему никого не интересуют. И по-прежнему попадают в социально-реабилитационные центры в самых уже крайних случаях. Я помню истории, когда почти годовалого ребенка привозили в СРЦ в такой степени истощения, что весил он как новорожденный и не умел держать головку, с пролежнями и вшами. Когда ребенок четырех лет просто уходил из дома, потому что дверь открыта, а мама «напИлась пьяная и спала», и ей потом не грозило лишение родительских прав, ей давали полгода на реабилитацию (кстати, в том случае, мальчишка так и остался в приюте, но потом таки попал в приемную семью). Когда полуторагодовалые дети не умеют сидеть и ползать, а еще не умеют плакать, потому что разучились, а только смотрят-смотрят большими взрослыми глазами. Когда пятилетки на обеде в столовой смотрят ошарашено на котлету и не знают, как есть хлеб с маслом, потому что всегда был просто хлеб, а котлет они отродясь не видели. И таких реальных историй у меня еще немало. Так вот, почему-то такие дети интересуют опеку в последнюю очередь, когда ситуация становится совсем уж вопиющей. Зато заставить пусть менеджера среднего звена, но все-таки приличного человека, который души не чает в своем сыне, ходить и отмечаться каждый месяц и отчитываться о том, когда был сготовлен суп и сколько в нем мяса, - это пожалуйста. Как и писать объяснительную на укус пчелы.
Очень хочется, чтобы вся эта система таки встала с головы на ноги и начала уже работать. А не отрабатывать. Мечтательница я, наверное.
Благодарю всех моих читателей, тех, кто прочитывает до конца, ставит лайки и подписывается. Честно, мне очень приятно. Надеюсь, что и вам тоже.