В те горькие моменты моей жизни, когда меня обижали мужчины, меня утешали мотоциклисты. Не то, чтобы всегда, но утешение их было таким, каким нужно, от их утешения как от "улыбки солнечной одной" по крайней мере комок в горле рассасывался карамелькой.
В институтской общаге, когда и температура и кинжалом в сердце обида от самого нужного, который естественно не рядом, и отсутствие и еды и денег от слова "совсем", и друзья равнодушно рассосались. Лежишь, полузагнувшись от голода, жара и тоски, когда стукнув легко разок в дверь, заходит мотоциклист. Мокрая из-за дождя кожаная куртка, сверкающие капли на черном блестящем шлеме. Он ставит на стол объемные пакеты, пристраивает на вешалку шлем. Он улыбается, болтает о пустяках, вынимая из пакетов кастрюльку, душераздирающе пахнущую домашними котлетами, накладывает в тарелку рассыпчатую вареную картошечку, нарезает огурчик, наливает в стакашек алого клюквенного морса. Со тонкостенным стаканом прохладного рубиново сияющего напитка он подходит к моей постели, садится на корточки (расстегнутая куртка уютно поскрипывает), улыбается почти гагаринской улыбкой:
- Ну и глупо ты думаешь, что все тебя позабыли, что никому ты не нужна. У тебя же есть я. Да я знаю, что с вахты не дают позвонить, но настоящие друзья сами просекают, когда их маленьким прекрасным принцессам нужна помощь. Давай мы попробуем тихонечко встать, я помогу тебе пройти до одной тайной комнатки, потом ты присядешь за стол, и съешь котлетку...
Когда все равно больно из-за совершенно ненужного чужого мальчика, которому все равно, как ты доедешь домой поздно вечером, потому что его где-то ждет девочка в венке из васильков. Который смотрит в окно, равнодушно, весь уже далеко, рядом с Этой в васильках и махает рукой, выходя на своей остановке, тут же забыв. И это правильно, хотя от того не менее обидно. Гордо шагаешь среди празднующий свой праздник брюхастых пьяных в зеленых беретах, глотая реальность колючими комками. Обтекаемое, черное, во всех округлостях отражающее сизо-дымчатые облака предгрозового неба тормозит рядом. Черная куртка, черный блестящий шлем.
- Да ладно. Обидно, конечно, хотя и чушь такая. Я знаю, что тебе нужнее всего сейчас. Поехали.
И мы мчимся, разрывая теплый летний вечер на лоскуты прохладного ветра. Потом начинается дождь, гроза. Мы несемся по шоссе, гром неистово терзает ударную установку, и отблески трескающихся под его палочками тарелок молниями бьют в синее сверкающее шоссе.
Правда в реальности мотоциклист помог мне только один раз. И был он не на мотоцикле, а на маленьком рыжем запорожце, проседающем от тяжести палаток, спальников, котелков, да бог знает чего. Тогда меня обидел единственно и реально нужный мне мужчина. Правда, еще вопрос, кому в тот момент было больнее. Просто случилось наложение реальности, что-то треснуло и едва одна жизнь не раскатилась как один материк на два. Я вышла из дома и пошла куда-то. Пошла промзоной, потому, что кто бы подумал, что я выберу этот путь. Было жарко, редкие встречные ползли как я пережаренными тефтелями по перекаленной сковородке. И когда идти стало невмоготу, Мотоциклист остановил свой запорожец, распахнул дверцу:
- Садись, я думаю, здесь нам не может быть не по пути. Только растолкай там шмотки на заднем сиденье.
Мотоциклист и его младший брат были рыжими, как Уизли, старая авторадиола скрипя выдавала рэгги. Так что я узнала его. Братья ехали на юг, куда-то, где ждало их сонное и безмятежное Черное море. Они улыбались мне через плечо, морща короткие веснушчатые носы, и комок на сердце потихоньку начинал таять. Я вышла там, где меня могли напоить чаем, дать время подумать и застелить мне постель в старой комнате до высоких потолков пропахшей кошками, с винилом на полке и маленькими обезьянками-перечницами. И потом вернуться.
Этот мотоциклист был единственным, который существовал реально.
Хотя и остальных я помню слишком хорошо, чтобы просто взять и отказать им в праве на существование.