Было время, когда улицы отечественных городов вымирали по вечерам. В конце 80-х не так сильно боялись хулиганов, как желали посмотреть серию очередной «мыльной оперы», словно из прохудившейся горячей ванной, вытекавших горячим потоком. «Санта-Барбары» и «Рабыни Изауры» в тот момент пленяло советского человека, как всё иностранное, но не только в этом дело. А ещё в том, что мелодраматический мелос сериалов мало чем отличался от повествовательной канвы русской классики, всасываемой с молоком матери-учительницы каждым порядочным совчелом. Те же пиздастрадательства, тот же Сюжетец-с.
Во второй раз этот кунштюк повторился чуть позже – в варианте с корейскими дорамами и нынешними сетевыми сериалами. И классика, конечно, реабилитировалась. Она, всё-таки, высокодуховная, трансцендентальная, могильная и про нас, про нашу загадочную русскую душу, у которой, само собой, никакой загадки нет.
Я хотел написать, что у Сюжета было два полюса, две реперные точки. Чернышевский и граф Толстой. Но их не было. Это, по сути, один полюс, одна реперная точка.
Поздний Толстой, создатель своей доктрины с лайфхаками, свёл всю эту доктрину исключительно к половой проблеме. Сколько раз в году и с кем нужно предаваться ебле – вот центральнийший вопрос толстовства. Ответ: с женой и только сугубо для детозачатия, желательно так, как приличные люди сморкаются – незаметно, в шёлковой платочек, отвернувшись от публики.
А лучше, вообще, ни с кем и никогда. И даже фанатам дорам Толстого - не шипперить Вареньку и Кознышева, Наташу Ростову и поручика Ржевского.
Этот, вроде бы, донельзя традиционный христианский ответ разозлил традиционное христианство, и графа Толстого предали анафеме. Что же так не понравилось? Сократ тоже призывал к реконструкции старого стиля жизни, но выпил яду. А Толстой заострил половую проблему так, что выходило, будто все вопросы русской жизни неизменно к ней сводятся. Литература с головой ушла в болото пиздастрадательства, не было надежды, что кто-нибудь нагнёт берёзку помочи. Колдовской остров Сюжета не казался больше островом, а стал материком, предназначенном для бесконечного блуждания по нему.
Чернышевский предложил упрощённую схему решения полового вопроса, допустив свободную циркуляцию жён и мужей в обществе. Половой социализм должен был избавить литературу от пиздастрадательного сюжета. Но не избавлял, а давал больший простор «мыльной опере». Тут же одни сплошные любовные истории можно писать, разве семейная хроника позволяет так разгуляться? Вот и «Пролог», следующий после «Что делать?» роман Чернышевского, повествует о знакомой теме и выстраивает привычные мизансцены отношений между персонажами.
Но стоит ли винить русскую классику за эту рекурсию, если вся русская история последних столетий утопает в дурной бесконечности?