Пушистые хлопья снега кружились в воздухе, мягко оседая на предметы, людей, машины и здания. Уже через несколько часов чёрная, неприглядно-обнажённая земля была бережно укрыта белым покрывалом. Казалось, что именно в эту пору можно начать жить с чистого листа, такого же чистого, как эта белоснежная скатерть, без разбору укрывавшая всё собой. Укрыла она и следы жёстких ботинок 43 размера, и то, что оставил после себя их владелец.
Всего каких-то пару-тройку часов назад человек в чёрном плаще с торчащим зелёным воротом вязаного свитера и сигаретой между зубов прогуливался, весело напевая себе под нос незатейливую песенку. Он завернул за угол и наткнулся на препятствие — высокого небритого мужчину с недобрым взглядом. Тот сжимал что-то неясное в руке, спрятанной за спину.
— А вот и ты. Попался наконец, паршивец.
Воцарившуюся тишину жестоко прорезал звук выстрела, который сменился звуком удара чего-то мягкого об асфальт.
На груди расплывалось кровавое пятно, становясь всё больше с каждой секундой. Послышался ещё один выстрел. И ещё. И ещё. Снова и снова. Кровь с новой силой захлестнула из мёртвого тела, так беспощадно израненного пулями. Плевок. Крепкое ругательство, а затем звук удаляющихся скрипящих мужских ботинок 43 размера.
Безжизненное тело распласталось у стены, словно ища опоры. Недокуренная сигарета лежала недалеко, огонёк в ней всё ещё тлел. А снег всё падал и падал, кружась и укрывая собой мертвеца в чёрном плаще с выглядывающим зелёным воротником вязаного свитера, так любезно подаренного женой хозяина тех самых ботинок 43 размера.
Вскоре не было видно ни лужи крови, ни самого тела. Кругом белым-бело. Новая жизнь началась, погубив старую. Белая жизнь и алая смерть в тот день крепко переплелись меж собой в ужасающем контрасте.
Наступила зима, миновав осень.