...Штаб Московского военного округа, располагавшийся в трехэтажном здании на улице Осипенко, 5 октября 1941 года с утра жил, как и накануне, как и за много дней до этого, тревожной и напряженной жизнью. Стальные клинья ударных гитлеровских армий, обагренные кровью в сражениях на дальних подступах к Москве, уже нависли над самым сердцем страны. Фронт требовал людей, оружия, патронов, снарядов, и штаб МВО, ни на секунду не смыкая воспаленных бессонницей глаз, работал на пределе человеческих возможностей.
Командующий округом генерал-лейтенант П. А. Артемьев уже трое суток находился в Туле: там надо организовать оборону столицы с юга. Но кабинет командующего на втором этаже не пустует: его занял дивизионный комиссар Телегин, член Военного совета округа.
Буквой Т стоят два стола. Длинный, под зеленым сукном, уставлен массивными пепельницами, которые доверху набиты ночными окурками. Сбоку от рабочего стола на тумбе поблескивают телефонные аппараты. В стене — за рабочим столом — узкая дверь, ведущая в небольшую комнатку, где стоит старый диван. В прошедшую ночь Телегину удалось полтора часа поспать на нем, не раздеваясь.
Едва забрезжил туманный октябрьский рассвет, адъютант Телегина политрук Владимир Алешин, свежий, подтянутый, как будто это не он бодрствовал всю ночь, свернул на окнах плотные шторы светомаскировки, открыл форточку. Сизый воздух безнадежно прокуренного кабинета струями потянулся на улицу, а Телегин, иронически вздохнув в свой собственный адрес, набил трубку и чиркнул спичкой. Когда-то, до войны, ему удавалось не курить до завтрака, но сейчас подобное испытание было просто невозможно, потому что завтрака в довоенном смысле слова давно не существовало, так же как и обеда, и ужина, и сна в постели, и множества других довоенных вещей. Единственное, в чем дивизионный комиссар и его адъютант не могли себе отказать, было бритье.
Итак, день 5 октября начался обычно. И продолжался обычно до 12 часов. И до этого же времени прошитая и опечатанная книга члена Военного совета Телегина К. Ф. лежала спокойно на столе, ибо никаких из ряда вон выходящих событий, которые следовало бы записать, в сфере его деятельности не отмечалось.
Телефоны на тумбе звонили непрерывно, и, когда в 12 часов Телегин в тысячный раз поднял трубку, он никак не предполагал, что этот звонок заставит похолодеть его сердце. На том конце провода находился командующий воздушными силами округа полковник Сбытов. Он сказал слегка охрипшим голосом, в котором отчетливо чувствовалось глубокое волнение:
— Немецкие танки на подходе к Юхнову...
И замолчал, понимая, что тот, кто услышал сейчас это сообщение, не сразу, не вдруг сумеет оценить весь его чудовищный смысл. Затем, переждав несколько секунд, продолжал:
— Никаких наших сил перед ними нет.
— Николай Александрович, откуда у вас эти сведения?
— наконец спросил Телегин.
— Два летчика только что вернулись из разведки. Летчики отличные. Они снижались над колонной, ясно видели фашистские знаки. Колонна глубиной до двадцати пяти километров движется от Рославля к Юхнову. Впереди танки, за ними мотопехота.
— Срочно пошлите самолеты для перепроверки. Результаты докладывайте немедленно.
Телегин опустил трубку на рычаг, встал, опершись кулаком о стол. Вначале он поймал себя на том, что ему не хочется верить только что услышанной вести. Это казалось неправдоподобным. В сводках о положении на фронте под Москвой, которые регулярно получал Военный совет округа, 3 и 4 октября ничего тревожного не было. И вдруг — противник у Юхнова. Это всего сто восемьдесят километров. И перед фашистскими танками ни одного нашего солдата. Что предпринять? Знают ли в Генштабе о происшедшем осложнении? А если не знают, уместно ли сообщать подобные сведения, основанные на данных однократной авиаразведки и не перепроверенные? Имеет ли право штаб округа, считающегося тыловым, по первому побуждению без оглядки ударить в колокола столь громкого боя над ухом напряженно, сосредоточенно работающих Ставки и Генштаба, держащих в своих руках все нервы войны? А что, если летчики ошиблись, приняв за противника какую-нибудь нашу передислоцирующуюся часть?
Вывод из всех размышлений единственный: надо подождать результатов перепроверки. Но пассивное ожидание было невыносимо, и Телегин снял трубку с кремлевского аппарата. Он решил позвонить в Генеральный штаб, позондировать почву,— может быть, там уже тоже известно что-нибудь.
К телефону подошел дежурный. На вопрос Телегина, нет ли каких-нибудь тревожных сообщений с Западного фронта на московском направлении, он спокойно отвечал, что ничего нового нет. Тогда Телегин попросил соединить его с начальником Генштаба маршалом Шапошниковым.
Представившись по форме и услышав в ответ короткое приветствие, Телегин задал маршалу тот же вопрос.
— Нет, голубчик,
— вставив свое любимое словечко, добродушно ответил маршал,
— никакой тревоги нет, все спокойно, если под спокойствием понимать войну.
И снова неумолчно звонят телефоны, требуют скорых и единственно правильных решений. И вот ровно в 12.40 в кабинет вошел полковник Сбытов.
— Летчики сто двадцатого истребительного авиаполка Серов и Дружков только что приземлились после полета к Юхнову. Сведения подтвердились. Голова фашистской колонны входит в Юхнов. Летчики прошли над колонной на бреющем, были обстреляны, в машинах имеются пробоины.
— Приводите авиацию в полную боевую готовность на случай экстренных мер. Готовьтесь к бомбежке противника в Юхнове.
Телегин во второй раз поднял трубку кремлевки и соединился с маршалом Шапошниковым. Стараясь не выдавать волнения, он как можно бесстрастнее — впрочем, это ему не удавалось — спросил о последних сведениях с Западного фронта. Тон маршала на сей раз был удивленным:
— Но послушайте, голубчик, ведь всего час назад вы уже спрашивали меня об этом. Повторяю: ничего нового нет.
Телегин попросил извинения за беспокойство, и разговор на том закончился. Он не решился сообщить маршалу о дважды полученных разведданных — слишком невероятной казалась сама мысль, что Генштаб, располагая мощными средствами связи, знает о положении на Западном фронте меньше, чем штаб округа с его весьма ограниченными возможностями. Чтобы окончательно развеять собственные сомнения, Телегин приказал Сбытову еще раз выслать самолеты в разведку на Юхнов, а затем позвал адъютанта.
— Садитесь к аппаратам. Будете соединять меня по очереди со всеми военными училищами и академиями, с частями гарнизона, запасными бригадами, с частями ПВО. Первым вызовите Подольское пехотное, затем артиллерийское.
Через минуту в Подольск летел приказ— выслать передовой отряд курсантов к Юхнову, навстречу прорвавшемуся противнику. Комбриг Елисеев, помощник командующего МВО, выехал в Подольск, чтобы обеспечить исполнение этого приказа.
В разгар работы — третий доклад Сбытова. Летчики, в третий раз летавшие на разведку, доложили: немцы уже в Юхнове. Сомнений больше не оставалось, и теперь Телегин снял трубку кремлевского аппарата с твердым намерением. Но все же, втайне надеясь и желая оказаться перед лицом Генштаба в качестве информируемого, но не информирующего, он и на этот раз не сразу выложил добытую трехкратной разведкой тяжкую весть. Он спросил, как дважды перед этим, каковы новости с Западного фронта.
Маршал Шапошников имел право рассердиться на столь частое повторение одного и того же вопроса, что и сделал незамедлительно:
— Послушайте, Телегин, мне ваши звонки начинают надоедать. Не понимаю, чем они вызваны. В чем дело? Или вы думаете, что у начальника Генштаба нет других занятий, кроме телефонных разговоров? Вы начинаете мне мешать.
И Телегин совсем другим, громким голосом произнес:
— Немецкие танки вошли в Юхнов.
Долгая тишина была ему ответом. Казалось, что телефонный провод вибрирует и звенит, как рывком натянутая струна.
Маршал попросил подробно объяснить, каким образом штаб округа получил это сообщение. Телегин рассказал о трех вылетах летчиков. Едва он произнес последнее слово, Шапошников повесил трубку.
Через три-четыре минуты раздался звонок кремлевки, и Телегин услышал голос Верховного Главнокомандующего.
— Товарищ Телегин? Это вы докладывали Шапошникову о прорыве немцев на Юхнов? Кто доставил такие сведения и насколько им можно верить?
Телегин повторил Сталину то, что уже говорил Шапошникову.
— Какие приняли меры?
Он доложил, что поднял по тревоге академии, училища, запасные части, все войска гарнизона, ПВО, что передовой отряд из курсантов Подольска уже формируется и скоро выступит навстречу танкам врага, чтобы закрыть образовавшуюся брешь.
— Хорошо,
— сказал Сталин,
— мобилизуйте все, что есть, но противник должен быть во что бы то ни стало задержан на пять— семь дней. За это отвечаете вы, Военный совет округа.
После разговора с Верховным Главнокомандующим, в короткой паузе между двумя звонками Телегин подумал о собственных действиях: правильно ли было не докладывать Генштабу после первого же сообщения авиаразведки о положении в Юхнове? Имел ли он право тратить на перепроверку два-три часа драгоценнейшего времени?
В тот момент Телегин не мог знать, что Ставка посчитала не лишним и, более того, необходимым послать в район Юхнова представителей Генштаба на самолетах, чтобы еще раз проверить данные авиаразведки округа.
Новый звонок оборвал ход его мыслей. Говорил Берия. В самом этом факте не было ничего чрезвычайного, ибо он тоже числился членом Военного совета МВО, однако, как оказалось, звонил Берия в другом своем качестве.
— Кто доставил сведения о противнике в Юхнове?
— был вопрос.
— Это данные авиаразведки. Дважды перепроверенные.
— Это — паникерство тыловиков, а не данные.
— Им можно доверять. Летчики летали надежные.
— Не знаю. Наши люди и наша связь надежнее. Мы таких сведений не имеем, а мы получаем сведения раньше, чем Генштаб.
— Летчики, вылетавшие на разведку, уже обстреляны в боях и даже отмечены правительственными наградами.
— Ну, хорошо...
Телегин не уловил по тону, что разговор окончился не точкой, а многоточием. Он понял это несколько позже, а пока надо было думать о более важных делах. Оборона столицы на направлении Юхнов — Малоярославец — Подольск волею Главнокомандующего на несколько предстоящих суток поручена Военному совету МВО, и отныне у него нет и не может быть иных задач. Штабу округа придется очень трудно, так как с резервами положение совсем неутешительное. Где их взять, чтобы создать мало-мальски боеспособные части, которые сумели бы остановить противника на рубеже реки Угры, под Юхновом, и не только остановить, но и продержаться пять — семь дней? Решение о военных училищах и академиях, о частях гарнизона и ПВО, принятое им час назад, было результатом трезвой оценки положения и единственным выходом. Штаб приступил к его осуществлению.
В сложившейся ситуации необходимо было активизировать действия воздушных сил, с тем чтобы бомбежками и штурмовкой противника в районе Юхнова мешать его продвижению. Телегин позвонил полковнику Сбытову.
— Командующий отсутствует,
— ответил дежурный по штабу ВВС.
— Где он?
— Не знаем. Был какой-то звонок. Командующий вызвал машину и уехал. Куда — не сказал.
— Как только прибудет, пусть позвонит мне.
Но Телегин не дождался звонка командующего ВВС. Сбытое явился самолично. Он буквально вбежал, встал во фронт и сказал громко и мрачно:
— Прошу немедленно освободить меня от командования ВВС и отправить на фронт рядовым летчиком. Вот мой рапорт.
И положил на стол бумагу.
Телегин посмотрел на него, пораженный. Он хорошо знал полковника Сбытова, его прямой, открытый характер, его смелость и настойчивость, трудолюбие и преданность делу. Неужели он мог спасовать перед трудностями? Нет, это исключалось. Одной причиной можно было объяснить такое неуместное заявление — горячностью полковника. Но чем он так возбужден в данном случае?
— Что произошло, Николай Александрович? Не верю своим ушам.
— Я сейчас от Абакумова,
— едва сдерживая гнев, объяснил Сбытое.
— Меня обвиняют в... не знаю, в чем... Так работать не могу!
— Подожди, надо разобраться. Садись, рассказывай.
Полковник Сбытое сидеть был не в состоянии. Махнув рукой на предложенный стул, он начал сдавленным от волнения голосом:
— В четырнадцать часов меня вызвали... По первым вопросам стало ясно, что они там совершенно запутались в хаосе сведений с фронта. Абакумов спрашивает: «Откуда вы взяли, что к Юхнову идут немцы?» Я отвечаю: «Воздушная разведка не только обнаружила, но и несколько раз подтвердила, что идут фашистские танки и мотопехота». Он говорит: «Предъявите фотоснимки авиаразведки». Отвечаю: «Это были истребители, они без фотоаппаратов. Да этого и не нужно. Они летали на высоте двести—триста метров и все отлично видели. Нашим летчикам нельзя не доверять». Тогда меня попытались сбить с толку, заставить отказаться от того, что сведения воздушной разведки правильные, и вообще, говорят, никаких немцев в Юхнове нет. Что мне делать?.. Потом Абакумов говорит: «Ладно, поезжайте». Я спрашиваю: «Куда?» Отвечает: «Пока в свой штаб». Я не сдержался, говорю: «А я думал, прямо в тюрьму». И знаешь, что он мне сказал? «Тюрьма от вас не уйдет. Это мы еще успеем сделать». Спрашивается, могу я после этого спокойно оставаться на своем месте?!
Не сразу нашелся Телегин, что сказать Сбытову. Все это смахивало на какую-то немыслимую, чудовищно неуместную фантасмагорию.
Оставалось одно — обратиться за помощью к партии. Телегин позвонил в ЦК, коротко изложил происшедшее и попросил о вмешательстве ЦК, чтобы Абакумов понапрасну не дергал людей, которым надо защищать Москву, а не защищаться от нелепых обвинений и подозрений. В ЦК обещали это сделать.
— А теперь иди и забудь о своем заявлении,
— тихо и устало сказал Телегин.
— Поднимай авиацию в воздух и бей противника в Юхнове.
Сбытое ушел. Оставив на минуту кабинет командующего МВО в доме на улице Осипенко, надо сказать, забегая вперед, о двух деталях. Полковника Сбытова впоследствии больше никто не обвинял в паникерстве, но около 19 Часов в тот же день на командный пункт авиагруппы, где находился Сбытое, приехал уполномоченный Абакумова с протоколом допроса и потребовал его подписать. Суть ответов Сбытова в протоколе излагалась таким образом, что вроде немцы к Юхнову не прорывались. Сбытое отказался поставить под протоколом свою подпись. И вторая деталь. Эскадрильи, подготовленные командованием ВВС Московского округа для нанесения удара по прорвавшимся колоннам фашистских войск, чьим-то приказом были задержаны на аэродромах впредь до особого распоряжения. И только на рассвете 6 октября командованию объявили: «Ваша разведка была права. Это фашисты. Делайте, что хотите, но противника восточнее реки Угры быть не должно...»
Наступил вечер. Адъютант давно уже опустил на окнах плотные шторы светомаскировки, но Телегин не заметил этого, потому что осенью 1941 года никто в штабах Красной Армии не замечал, как день переходит в сумерки, сумерки — в ночь, а ночь — в день. Табачный дым начал копиться в кабинете до следующего утра.
* * *
От Подольска в сторону Малоярославца — Юхнова двигалась в холодной октябрьской ночи ударная группа подольских курсантов. Они были плохо вооружены, они не успели доучиться и потому были плохо подготовлены к бою. Большинство из них совсем не походило на закаленных бойцов, пропахших пороховым дымом. Это были юноши, чьи щеки еще не знали прикосновения бритвы. В клеенчатых бумажниках, которые хранились у них в карманах гимнастерок слева, у сердца, вместе с комсомольскими билетами лежали маленькие фотографии отцов, матерей, сестер, но мало у кого имелись карточки любимых девушек, ибо они еще не успели полюбить и узнать, что такое женская любовь. Они многого не успели. Им даже некогда было получить перед выступлением на фронт теплое белье.
Но, несмотря на свою непростительную молодость, они все же были бойцами, хорошо понимавшими свой долг. Они не думали умирать, но были готовы к смерти в бою. И только смерть могла погасить их верность и их ненависть.
Передовой отряд искал соприкосновения с противником. 6 октября он завязал первый бой.
...Константин Федорович Телегин писал впоследствии:
«Первые удары прорвавшегося в районе Юхнова противника принял на себя 6 октября передовой отряд подольских курсантов. С 6 по 11 октября этот отряд совместно с авиадесантным отрядом капитана И. Г. Старчака, артиллеристами 222-го зенитного артполка и батальоном 108-го запасного стрелкового полка, поддержанный авиацией ВВС МВО, трижды отбрасывал противника за реку Угру. Только к исходу 12 октября немцам удалось подойти к переднему краю можайского оборонительного рубежа в районе села Ильинского.
Противник на шесть суток был задержан на подступах к можайской линии обороны. Эти шесть суток позволили подтянуть резервы Ставки, сформировать несколько танковых, минометных и артиллерийских частей, произвести перегруппировку сил фронта».
Спустя много лет после описанных событий некоторые военные высказывали мнение, что прорыв под Юхновом не представлял серьезной угрозы для Москвы. Но вот красноречивая выдержка из дневника гитлеровского генерала Гальдера.
«Сражение, развернувшееся на фронте группы армий «Центр», принимает все более классический характер,— отметил Гальдер в записи от 4 октября 1941 года и, имея в виду бросок к Юхнову, добавил:— Перед правым флангом танковой группы Гёпнера, за которым следует подвижный корпус из резерва, до сих пор не участвовавший в боях, противника больше нет».
Нетрудно догадаться, какие выводы могло и должно было сделать фашистское командование из последних трех слов этой записи.
Курсанты военных училищ — юноши, оставшиеся лежать недвижно на вспоротых снарядами, простроченных пулями рубежах под городом Юхновом и на других рубежах под Москвой, — не рассуждали на стратегические темы.
Там был главный и последний рубеж их жизни...