- А не навестить ли нам Коломбину? – предложил кто-то. И мы направились в музей. Потому, что Коломбина жила в музее. Точнее, в пристрое, где располагались музейные фонды. Там она, плюс ко всему, работала сторожем.
Чтобы в полной мере ощутить всю парадоксальность и даже фантасмагоричность пребывания Коломбины в роли сторожа (с ружьем, в тулупе и валенках, в треухе) достаточно хоть раз ее увидеть.
Изящная, изысканная и вялая. С длинной, жемчужного цвета шеей, перетекающей в покатые плечи, с гладкими волосами до пояса, на прямой пробор, сердечком розовых губ и бирюзовыми глазами с поволокой. На тонких пальчиках безупречный маникюр; тонкая, высокомерно изогнутая бровь; элегантные туалеты. Сомов плюс Модильяни.
Она отворила дверь, пугливо выглянув в проем, и, поманив рукой, повлекла за собой. Мы пробирались сквозь поломанные витрины, чучела глухарей, гипсовых вождей, пыльные знамена, облупленные багеты и никелированные ведра с тряпками из редкой мешковины. И даже без перехода, без какой-нибудь загородки или плотно закрытой двери, просто повернув в отворот, попали в небольшую комнату и отдаленно не напоминающую о том, что вокруг.
Обволакивающие, негромкие джазовые композиции и мягкий теплый свет напольных ламп. Циновки и икебана. Из мебели: маленький столик со скатертью до пола, два стула и крохотная этажерка с посудой и электроплиткой.
На плитку поставили кастрюльку кипятить воду. Тонко нарезали кекс и апельсины.
Сидячих мест было мало, да и компания полу-знакомая, так что я пристроилась на циновках, неподалеку от прямо на полу устроенной постели, и погрузилась в змеящиеся и завораживающие струи мелодии.
Совсем недавно в Коломбининой жизни все было абсолютно иначе. В ее жизни была огромная как море и романтичная как «Рафаэлло» любовь. У Наташки на балконе до сих пор валяются два чемодана писем, которые Коломбинин возлюбленный слал ей из армии. По письму в день. Ветренка говорит, что любая среднестатистическая старая дева маникюрными ножницами перерезала бы взвод спецназа за одно только такое, посвященное ей, письмо. Очень красивая любовь. Очень красивая пара. Правда, в жилах Коломбининого Пьеро многовато было южной крови. Но при чем здесь национальные предрассудки, когда такая любовь? Он вернулся. Два года они жили как в сказке. Потом он избил ее. Сломал ей нос.
Конечно, в жизни бывает всякое, но я не понимаю, как можно ударить Коломбину. Это все равно, что стукнуть фарфоровой головой о стену коллекционную куклу или пнуть цветок.
Я не говорю, что Коломбина мне нравилась, что она обладала каким-то особенным обаянием, и я не понимала, как можно ее не любить, или как она может раздражать… Просто есть лица совершенно не …подходящие для битья. Ладно…
Коломбина вышла из больницы и ушла в никуда. Теперь она живет без мебели, без воды, без туалета (с ведерком и рукомойником), среди пустых и темных, заваленных хламом, нежилых лабиринтов. В окраинном районе, среди заброшенных домов и памятников архитектуры в маленьком оазисе теплого света настольных ламп и беспечально мурлыкающей музыки.
За столом смех. Коломбина рассказывает, как она охотится на мышей. Не для пропитания, Слава Богу, а наоборот – оттого, что они едят ее еду и бегают по ней ночью. Она купила пневматический пистолет и ночами в мягких тапочках с помпонами и пижаме подобно Ларе Крофт (да, да, тогда еще не было Лары, но уж больно похоже) преследует эти порождения тьмы с тяжелым оружием в тонких руках…
Из-за стола посмотрели в мою сторону. Наташка чуть позже скользнула ко мне на пол и, обняв за шею, рассказала: они мне не поверили, что ты – это ты. Сказали, что представляли себе Кузикову этакой бой-бабой, девахой с румянцем во всю щеку и в кирзовых сапогах. Кто бы еще мог своротить такой спектаклище, да еще и такими драконовскими методами, что четвертый курс только попискивал. А тут – маленькая девочка…
Вот уж такие мы, бледные, субтильные создания, цыплята в юбочках. Нам ломают носы, мы отстреливаемся от крыс в катакомбах, мы заставляем двадцать человек отрывать задницы от будничной ежедневности и личной жизни и разыгрывать мистические трагедии. А ведь все, чего мы хотим – это немножечко большой, но чистой любви. Немного участья и папильотки в волосы – ее будет просто не узнать. Льюис Кэрролл. «Алиса в стране чудес». Или в Зазеркалье.