Великолепные полотна Генриха Семирадского вошли в ядро коллекции Русского музея
"Ишь ты! А какие у него волчьи глаза! Волк, да и только!" Так, по воспоминаниям Ильи Репина, Владимир Стасов отозвался о молодом, никому еще не известном художнике, затеявшем горячий спор с маститым критиком. Спустя всего несколько лет Стасов будет громить в своих статьях работы этого самого "волка", одновременно признавая его мастерство и виртуозность. Впрочем, как и другие критики и художники из лагеря передвижников.
Текст: Лада Клокова, фото: Александр Бурый
Пройдет еще несколько десятилетий, и имя этого человека будет фактически вычеркнуто из истории русской живописи: в советское время о нем изредка вспоминали только специалисты. А ведь в конце XIX века его работами восхищались, его славе завидовали живописцы, великолепные полотна Генриха Семирадского, которые покупал император Александр III, вошли в ядро коллекции Русского музея...
Казалось, творчество художника, которому рукоплескали столицы Европы, окончательно забыто. Но в 2004 году в Третьяковской галерее прошла выставка "Пленники красоты". Тогда многие зрители открыли для себя прекрасные работы художников-академистов конца XIX — начала ХХ века, в том числе и Генриха Семирадского. В нынешнем году выставкой "Генрих Семирадский и колония русских художников в Риме", посвященной 175-летнему юбилею мастера, порадовал Русский музей.
ПОЛЬСКИЙ ВОЛК
В небольшом военном поселении Новобелгород, неподалеку от Харькова, в семье отставного военного врача Ипполита Семирадского 24 (12) октября 1843 года родился сын. Мальчика назвали Генрихом.
Семирадские, в 1857 году перебравшиеся в Харьков, жили небогато. В семье говорили на польском и русском, исповедовали католичество. Генриху, с детства увлекавшемуся рисованием, повезло: в то время, когда он учился во 2-й харьковской гимназии, в ней преподавал Дмитрий Безперчий — ученик Карла Брюллова. Он и стал первым учителем мальчика. Родители не видели ничего дурного в увлечении сына, однако настояли на том, чтобы он приобрел "настоящую профессию" — карьера художника всерьез ими не рассматривалась. Так что в 1860-м Генрих поступил на физико-математический факультет естественного отделения Харьковского университета. Учился он прилежно и в 1864 году, защитив диссертацию "Об инстинктах насекомых", получил степень кандидата физико-математических наук. Но надежды родителей на то, что сын станет ученым, рассыпались в прах, когда Генрих заявил, что уезжает в Санкт-Петербург — поступать в Академию художеств. Не помогли ни запреты отца, ни слезы матери. В сентябре 1864 года новоиспеченный кандидат наук отправился в путь.
Сначала он прибыл в Москву. Город очаровал Семирадского: он любовался Кремлем, церквями, Большим театром, после первого же посещения которого превратился в пламенного балетомана. Не преминул он посмотреть и на картину Александра Иванова "Явление Христа народу", которая в тот момент выставлялась в Пашковом доме и о которой гудела вся Москва. Картина Семирадскому не понравилась, он посчитал ее слишком рациональной, написанной под "немецким влиянием".
Насколько очаровала Семирадского Москва, настолько не понравился ему Петербург. Столица казалась ему холодной и неуютной. От хандры молодого поляка спасали лекции в академии, посещение балетных постановок, постоянные походы в Эрмитаж и любование "Последним днем Помпеи" Брюллова — эта картина приводила Генриха в восторг.
В Академии художеств дела у Семирадского шли прекрасно: уже в 1865 году он получил Малую серебряную медаль за эскиз "Ангел смерти избивает всех первенцев Египта". В 1866 году на экзамене ему присудили две серебряные медали, а еще через два года совет академии единогласно отдал ему Малую золотую медаль за "Диогена, разбивающего чашу".
Работы Семирадского ценили не только преподаватели, ими восхищались и студенты академии, в том числе и будущий известный художник Илья Репин — один из немногих, с кем у замкнутого и необщительного Генриха сложились дружеские отношения. Репин был его земляком, и, возможно, это обстоятельство сблизило их. Кстати, Илья Ефимович в своих мемуарах вспоминал, что однокурсников поражала эрудиция Семирадского, его знание истории Древнего мира и искусства, его познания в естественных науках. Опять же, благодаря мемуарам Репина, нам известно и о первом серьезном столкновении Генриха Семирадского и Владимира Стасова, которое в будущем перерастет почти в открытую травлю художника.
13 сентября 1869 года студенты академии собрались на квартире у своего товарища, скульптора Марка Антокольского, который предупредил их о том, что ожидает в гости самого Стасова. "Мы сидели в ожидании "страшного" критика Стасова, — пишет Репин, — и тихонько разговаривали о нем. <...> Иногда кто-нибудь вспоминал громкую фразу из статьи Стасова об Академии, и тогда Семирадский, выпрямляясь во весь рост, начинал шагать по комнате, сверкая серыми выпуклыми глазами. <...> Семирадский уже горел нетерпением сразиться с критиком. <...> Владимир Васильевич <...> начал без удержу поносить всех этих Юпитеров, Аполлонов и Юнон — черт бы их побрал! — эту фальшь, эти выдумки, которых никогда в жизни не было. Семирадский почувствовал себя на экзамене из любимого предмета, к которому он только что прекрасно подготовился.
— Я в первый раз слышу, — заговорил он с иронией, — что созданиям человеческого гения, который творит из области высшего мира — своей души, предпочитаются обыденные явления повседневной жизни. Это значит творчеству вы предпочитаете копии с натуры — повседневной пошлости житейской?"
Противники так разгорячились, что перешли на крик. "Стасов разносил отжившую классику, — продолжает Репин. — Кричал, что бесплодно тратятся лучшие молодые силы на обезьянью дрессировку: что нам подделываться под то древнее искусство, которое свое сказало, и продолжать его, работать в его духе — бессмысленно и бесплодно. <...> У нас свои национальные задачи, надо уметь видеть свою жизнь и представлять то, что еще никогда не было представлено. <...>
Семирадский с красивым пафосом отстаивал значение красоты в искусствах; кричал, что повседневная пошлость и в жизни надоела. Безобразие форм, представляющее только сплошные аномалии природы, эти уродства просто невыносимы для развитого эстетического глаза. И что будет, ежели художники станут заваливать нас кругом картинами житейского ничтожества и безобразия! Ведь это так легко! Валяй сплеча, что видит глаз, только бы позабористей да почудней".
Вот после этой дискуссии Стасов и назвал Семирадского "волком".
"Во все время продолжения этого спора мы были на стороне Семирадского, — вспоминает Репин. — Это был наш товарищ, постоянно получавший по композициям первые номера. И теперь с какой смелостью и как красиво оспаривал он знаменитого литератора!" Любопытно, что уже вскоре Репин примкнет к тем, кто будет жестко критиковать Семирадского...
В 1870-м совет Академии художеств единогласно присудил Семирадскому Большую золотую медаль за работу "Доверие Александра Македонского врачу Филиппу", что давало ему право за казенный счет отправиться на обучение за границу на шесть лет.
РОМАН С РИМОМ
В 70-е годы XIX века многие пенсионеры Академии художеств выбирали для продолжения обучения Париж. Но Семирадский решил отправиться в Италию. Его путь пролегал через Мюнхен, где он хотел ознакомиться с работами представителей немецкой школы академизма. В Германию он прибыл в 1871 году и привез с собой эскизы своей первой картины — "Римской оргии блестящих времен цезаризма", написанной по мотивам романа Петрония Арбитра "Сатирикон". В Мюнхене он и закончил ее. Картина экспонировалась на выставке Академии художеств и была куплена за 2 тысячи рублей наследником российского престола Александром Александровичем, который впоследствии приобретет несколько "капитальных" работ Семирадского. Деньги, вырученные за "Оргию", пришлись весьма кстати: русские художники, обучавшиеся за границей, не раз сетовали на скудость академического пенсиона.
Из Мюнхена Семирадский отправился во Флоренцию, где собирался провести годы учебы. А затем поехал посмотреть Рим. И не смог устоять. Вечный город пленил художника сразу и навсегда, он прожил здесь большую часть своей жизни. Семирадский был страстно увлечен историей и искусством Древнего Рима, разве мог он не влюбиться в Колизей, в руины республиканского Форума и Палатина, в Пантеон, где покоится великий Рафаэль? А Капитолий? А древние римские церкви? Вот они — немые свидетели тех историй, которыми он зачитывался!
Он снял мастерскую на тихой улочке Маргутта, что идет параллельно шумной и веселой Бабуино. Выбор был не случаен. До площади Испании — два шага. Здесь, на Испанской лестнице, черноглазые римлянки торговали свежими цветами, вокруг знаменитого фонтана Бернини "Баркачча" собирались натурщики из пригородов, которых нанимали живописцы.
А отсюда было рукой подать до кафе "Греко" на виа Кондотти (оно существует и по сей день. — Прим. авт.), где по вечерам собирались русские художники. Некоторые из них, попав в Рим, превращались в шалопаев и бездельников: тому немало способствовали местная богемная жизнь, больше похожая на бесконечный праздник, и щедрое итальянское солнце, мгновенно пленявшее выходцев с севера. Но к Семирадскому это не относилось.
Он много работал, постоянно ходил по музеям, галереям и церквям, где изучал работы Караваджо, Микеланджело, Каваллини, Рафаэля, Карраччи, Филиппо Липпи...
По вечерам Семирадский и его друг и сокурсник Павел Ковалевский любили гулять в садах Пинчо и Боргезе. Но и здесь Семирадский часто останавливался, чтобы что-нибудь зарисовать.
КРАСОТА ПРОТИВ ПРАВДЫ
Волну критики передвижников вызвала новая большая работа Семирадского — картина "Грешница", заказанная художнику великим князем Владимиром Александровичем. Она была написана не по мотивам известного евангельского сюжета, а по сюжету весьма популярной в те годы поэмы Алексея Толстого "Грешница". Во время пира прекрасная молодая блудница слышит разговор о Христе и заявляет, что ее не смутит никакой мессия. Но когда Иисус появляется перед ней и, не говоря ни слова, смотрит ей в глаза, женщина раскаивается и духовно перерождается: "Бледнеет грешница младая, // Дрожат открытые уста, // И пала ниц она, рыдая, // Перед святынею Христа".
Семирадский закончил картину в 1873 году, она была выставлена в Петербурге и произвела настоящий фурор. Посетители шли толпами, чтобы увидеть работу "нового Брюллова". Восторженная публика пела дифирамбы художнику. Картину приобрел в итоге не заказчик, а наследник престола Александр Александрович. Передвижники были в ярости. Масла в огонь подлил и успех картины на Всемирной выставке в Вене, где Семирадскому была присуждена золотая медаль "За искусство". Вокруг полотна разгорелись баталии. Стасов назвал "Грешницу" "трескучей декорацией", Крамской заявлял, что образы апостолов и Христа неубедительны. Но все при этом признавали мастерство художника.
Как повел себя Семирадский? Проигнорировал всю эту шумиху. Он не вступал в полемику, не публиковал статей и не обращал внимания на нападки. Задевала ли его эта критика? Да, он реагировал на нее болезненно, о чем свидетельствуют его письма конференц-секретарю Академии художеств Петру Исееву, которые упоминает в своей книге "Генрих Семирадский" Татьяна Карпова. Но при этом художник в одном из них делает весьма интересное замечание: "...побольше терпимости, побольше разнообразия в направлениях, и Академия приобретет громадное значение, и под влиянием школы каждое из этих направлений окрепнет и будет серьезным, а искусство настоящего времени — это искусство разностороннее..."
Под "направлениями" Семирадский подразумевал в первую очередь два враждующих течения — академизм и реализм, граничащий с натурализмом, к которому призывали передвижники. Они презрительно называли академистов "беспечальными художниками", а последние с сарказмом именовали оппонентов "грязистами".
"Красота и правда. Вокруг этих понятий велась основная полемика в художественной среде, — пишет Татьяна Карпова. — Если на знаменах мастеров демократического реализма было написано "правда", то на знаменах академистов — "красота".
Ситуация усугубилась после того, как в 1876 году Семирадский завершил одну из своих главных картин — "Светочи христианства" ("Факелы Нерона"), взяв за основу описанную Тацитом казнь христиан императором Нероном, обвинившим приверженцев новой веры в поджоге Рима. Над этим огромным полотном (385×704 см) художник работал четыре года. Картина поражала масштабами, детальностью и филигранностью работы — на ней изображено более ста фигур! "Из русских художников, быть может, никто лучше Ковалевского не знал Семирадского, талантливого поляка, нашумевшего на всю Европу своей картиной "Светочи христианства", — писал в своих мемуарах Михаил Нестеров. — Никто не знал, как работал автор "Светочей" в Риме, с каким усердием он собирал всюду и везде материал к своей картине. На вечерних прогулках по Пинчо с Ковалевским Семирадский неожиданно останавливался, раскрывал небольшую походную шкатулку, бросал на какой-нибудь осколок старого мрамора цветной лоскуток шелка или ставил металлическую безделушку и заносил в свой этюдник, наблюдая, как вечерний свет падает на предметы. Он был тонким наблюдателем красочных эффектов и великим тружеником. Этот гордый, замкнутый человек, с огромным характером и умный, не полагался только на свой талант, работал в Риме, не покладая рук...".
Картина стала знаменита еще до того, как Семирадский закончил ее: его мастерская в Риме стала местом паломничества желающих увидеть это чудо. Готовое полотно художник представил в римской Академии Святого Луки, ученики которой возложили на его голову лавровый венок. Картина выставлялась в Мюнхене, Вене, Париже, где Семирадскому вручили орден Почетного легиона. Он был избран членом академий изящных искусств в Риме, Стокгольме и Берлине, флорентийская галерея Уффици предложила ему написать свой автопортрет. К Семирадскому пришла европейская слава и признание.
Интересно, что польский писатель Генрик Сенкевич, безусловно, видевший "Светочей христианства", встречался с Семирадским в Риме: именно художник отвел соотечественника в маленькую церковку на Аппиевой дороге — Санта-Мария-ин-Пальмис, более известную как Domine Quo Vadis? (Камо грядеши, Господи?). По преданию, на этом месте бежавший из Рима апостол Петр увидел Христа и спросил Его: "Куда ты идешь, Господи?" "Иду в Рим на второе распятие", — услышал он в ответ и, устыдившись, вернулся в Вечный город, где принял мученическую смерть на кресте. Надо ли напоминать, что свою Нобелевскую премию по литературе Генрик Сенкевич получил за роман "Камо грядеши", рассказывающий о противостоянии Нерона и христиан?
В России же с картиной повторился уже знакомый сценарий: публика ломилась на выставку в 1877 году, чтобы увидеть "Светочей", академия присвоила Семирадскому звание профессора, а передвижники ругали картину на чем свет стоит. Правда, на сей раз критикой они не ограничились. Крамской написал письмо близкому ко двору художнику Алексею Боголюбову (он сопровождал наследника трона в путешествии по России и приобрел на него некоторое влияние. — Прим. авт.) с просьбой отговорить царскую фамилию от покупки картины. "Несмотря на это, будущий император Александр III, — рассказывает ведущий научный сотрудник отдела живописи второй половины XIX — XXI веков Русского музея, куратор выставки "Генрих Семирадский и колония русских художников в Риме" Павел Климов, — увидев на выставке "Светочей Нерона", подошел к Семирадскому, крепко пожал ему руку и сказал, что гордится тем, что в России есть такой художник". Однако окрыленный успехом Семирадский назначил за полотно несусветную по тем временам цену — 40 тысяч рублей. И хотя позже он снизил ее до 30 тысяч, дело было проиграно: продать полотно Семирадский не смог. В 1879 году раздосадованный художник подарил "Светочей христианства" Кракову — для Национального музея искусств...
"Поведение передвижников в случае со "Светочами" можно назвать типичным интриганством, замаскированным возвышенными целями, — говорит Павел Климов. — Правда, как аукнется, так и откликнется. Анекдот заключается в том, что в 1878 году передвижники после неимоверных усилий смогли устроить визит на свою выставку императора Александра II. Его водили по экспозиции, рассказывали о том, как замечательное демократическое искусство идет в гору, надеясь, что самодержец приобретет несколько полотен. А царь, походив по выставке, купил "Русалок" Маковского — совершенно салонную вещь своего любимого художника. Передвижники потерпели фиаско".
После истории со "Светочами" Семирадский принимает решение остаться в Риме навсегда. Его известность принесла ему безбедное существование, его картины хорошо раскупались, на виа Гаэта он построил себе виллу с двухэтажной светлой мастерской. Здесь он жил довольно замкнуто с женой (в 1873 году он женился на своей кузине Марии Прушиньской. — Прим. авт.) и тремя детьми.
НЕСГИБАЕМЫЙ ЧЕРТОПОЛОХ
Искреннее восхищение красотой в любых ее проявлениях — вот что отличает картины Генриха Семирадского. Раз увидев, их трудно забыть.
"Особенность Семирадского как художника в том, что он ушел от темных музейных тонов, — подчеркивает Павел Климов. — Большинство его работ — это сцены на фоне пейзажей. И каких пейзажей! В некоторых его картинах пейзажи играют едва ли не главную роль".
Удивительный солнечный свет и умиротворенность — это "Христос у Марфы и Марии". "Опасный урок" — потрясающая гармония света и тени. Даже от мрачной "Оргии времен Тиберия на острове Капри" трудно отвести взгляд. Не говоря уж о знаменитом "Танце среди мечей" — настоящем шедевре, напоминающем о любви художника к балету...
Живя в Риме, Семирадский по-прежнему не обращал внимания на критику недругов, находя утешение в любви публики и в новых работах. В 1877–1878 годах он получил большой заказ: написать четыре композиции из жития святого Александра Невского, запрестольный образ "Тайная вечеря", а также композиции "Крещение Господне" и "Въезд Иисуса Христа в Иерусалим" для храма Христа Спасителя в Москве. Одобрения от коллег художник не ждал, однако побывавший в храме Христа Спасителя Репин признал, что живопись Семирадского там — "единственный оазис".
"Это была своего рода компенсация за "Светочей христианства". Наследник престола Александр Александрович — будущий император Александр III — и его брат, президент Императорской Академии художеств великий князь Владимир Александрович покровительствовали Семирадскому, — объясняет Павел Климов. — А скандальность, нагнетаемая критиками, добавляла интереса картинам художника. Публике они очень нравились. Да и сам факт противостояния Семирадского передвижникам был любопытен, общественность в 1880-е годы внимательно наблюдала за этим процессом. Получалось, что Семирадский шел против основного тренда в искусстве, который, как считалось, поддерживал сам император. Правда, все было не так просто. Да, Александр III покупал картины передвижников. Да, он призвал их преподавать в Академию художеств. Но если посмотреть опись его личной коллекции живописи в Аничковом дворце, то можно заметить, что картин передвижников там фактически нет, в ней были представлены в основном мастера академической живописи. То есть смотреть на лапти и зипуны в дворцовых залах царю совершенно не хотелось. Зато Семирадского он оценил сразу".
Следующий большой заказ — картины "Похороны руса в Булгаре" и "Тризна дружинников Святослава после боя под Доростолом", написанные для залов Исторического музея в Москве. Как обычно, Семирадский предельно серьезно отнесся к деталям: по его просьбе из музея в Рим посылались зарисовки оружия, украшений и орнаментов для воссоздания духа эпохи. Надо ли говорить, что и эти работы художника были раскритикованы? Теперь коллеги Семирадского заявляли, что живущий в Риме "космополит-поляк" при всем желании не может передать дух русской истории...
Свое очередное большое полотно, "Фрина на празднике Посейдона в Элевзине" (390×763,5 см), художник завершил к 1889 году — к Всемирной выставке в Париже. Причем ради изображения достоверного пейзажа Семирадский даже отправился в греческий Элевсин. Выбор сюжета был явно не случаен: живописец хотел перенести на полотно одну из самых очаровательных историй Эллады, в очередной раз воспеть совершенную красоту, столь ценившуюся в античности. Фрина была известной гетерой, по легенде, соперничавшей красотой с Еленой Прекрасной. Это с нее великий Пракситель изваял Афродиту Книдскую, за что Фрина была обвинена в святотатстве — смертная не могла послужить моделью для создания скульптуры богини! — и привлечена к суду. Фрина сбросила свои одежды перед судьями и те, ослепленные ее красотой, оправдали ее в соответствии с принципом античной этики — калокагатии: прекрасное и красивое не может быть плохим и злым. Античные авторы сообщают, что Фрина, несмотря на свое занятие, была довольно стыдлива и обнажалась лишь во время мистерий, воздавая почести богам и богиням своей красотой. Именно этот момент и изобразил Семирадский на своем полотне.
"Фрина на празднике Посейдона в Элевзине" была с восторгом принята в Европе, Семирадский стал членом Туринской академии и членом-корреспондентом Французской академии изящных искусств. А в Петербургской Академии художеств в 1889 году организовали персональную выставку художника, на которой "Фрина" стала "гвоздем программы". Число посетителей экспозиции превысило 30 тысяч человек! Прямо на выставке картина была куплена Александром III, который именно тогда впервые высказал намерение создать в Петербурге музей русского искусства. Это вызвало вполне ожидаемый взрыв негодования в среде "реалистов", а один из основателей "Товарищества передвижных художественных выставок", Григорий Мясоедов, в письме к Стасову возмущенно вопрошал: "Разве это русская картина?" Он же наградил Семирадского новым прозвищем — "чертополох".
Семирадский по-прежнему внешне с завидным хладнокровием воспринимал бесконечные упреки и критику "реалистов". Он не изменил своей любви к красоте и продолжал писать милые сердцу "античные идиллии", которые до сих пор ценятся антикварами и коллекционерами живописи. Его волшебной красоты пейзажи, на фоне которых разворачиваются бытовые и исторические сюжеты, завораживают и сегодня. Его самые известные полотна поражают тщательностью проработки деталей и выверенной композицией. И пусть они далеки от правды жизни, но чего бы стоила наша жизнь, если бы в ней не было красоты?
* * *
...В ноябре 1901 года, незадолго до смерти, художник приехал в Москву, чтобы осмотреть свою "Тайную вечерю" в храме Христа Спасителя: фреска, написанная масляными красками по штукатурке, пострадала от сырости. Семирадский предложил переписать образ, но не успел этого сделать. Он скончался в августе 1902 года в своем польском имении Стржалков и был похоронен на варшавском кладбище. В 1903 году его прах был перенесен в краковский костел "На скалке" — некрополь деятелей польской культуры.
Последняя картина Семирадского — "Христос, обучающий детей" — осталась незаконченной...
Храм Христа Спасителя, в котором можно было увидеть фрески Генриха Семирадского, был взорван в 1931 году. Чудом уцелели фрагменты написанного им образа "Тайная вечеря", выставленные в Патриаршем музее церковного искусства, а также композиция "Благоверный князь Александр Невский принимает папских легатов", которая экспонируется в Государственном Историческом музее.
Вилла на виа Гаэта в Риме, где жил Семирадский, была снесена. Сейчас часть территории, на которой она располагалась, занимает посольство Российской Федерации в Италии.