То, с чем мы попали в отделение детской хирургии, было, пожалуй, здесь самым легким случаем. Всего-то инородное тело в ЖКТ с вполне благоприятным прогнозом. То, с чем здесь лежали остальные дети, было куда как тяжелее. А лечение заковыристее и непонятнее.
Лечащего врача мы дождались не сразу. Им оказалась молодая девушка, которая сходу назначила нам вазелиновое масло внутрь и клизмы (за все время, что мы провели там, мне показалось, что клизмы здесь вообще основной метод лечения). Я так же сходу согласилась, потому что, во-первых, уже была порядком измучена, на моих руках был ребенок, оказавшийся в непривычной и довольно страшной для нее ситуации, ее постоянно требовалось успокаивать, а я уже была без сил, так что соображала с трудом. Ну, а во-вторых, мой кредит доверия врачам был еще довольно высок. Однако следить за своим назначением, то есть ходить за препаратами, узнавать, когда у тебя процедуры и прочее, ты должен сам. Сколько до этого я ни попадала в больницу, везде были, во-первых, расписания процедур, во-вторых, препараты либо развозили по палатам, либо держали на посту. Здесь же не было ровным счетом ничего. Но зато если уж ты не пришел на клизму, будь добр, огреби от медсестры. Я вот так вечером и огребла, но к вечеру я уже, пораскинув мозгами и посоветовавшись с подругой, у которой несколько лет назад случалась похожая ситуация, от клизмы решила отказаться. Потому что лежит себе там заколочка и лежит, обрастает каловыми массами и за счет перистальтики кишечника движется к естественному выходу. А если из этого естественного выхода на нее направится струя воды? Возможны два варианта: либо она еще достаточно далека и клизма пройдет впустую, просто лишний раз травмировав ребенка психологически, которому и так несладко; либо она может повернуться и тогда может травмировать ребенка уже физически, проткнув стенки кишечника. Что-то положительный вариант с благополучным выходом злосчастной заколки мне не виделся ну никак. Ну, а про вазелиновое масло все благополучно не вспомнили. Я один раз сходила, спросила, дала дочке, но ей это масло оказалось параллельно. То ли от стресса, то ли сама по себе, но в тот день она в туалет по-серьезному так и не сходила.
Так вот, вернемся к клизмам и медсестре, которая фурией ворвалась в палату, едва не разбудив мою козюльку, которая к тому времени уже мирно спала (у нас в девять вечера по режиму сон, а не клизмы), с требованием явиться на средневековую пытку. Я спокойно ответила, что будить ребенка не собираюсь и вообще мы отказываемся от клизмы. Тогда с меня потребовали отказную, которую я тут же согласилась написать, но сначала я должна была явиться перед дежурным врачом с тем, чтобы та меня переубедила. Оставив дочку спать (и понадеявшись, что никто ее до моего прихода не разбудит), я пошла за медсестрой в ординаторскую. Но, на мое счастье, дежурная врач на слова медсестры о клизме округлила глаза и сказала: «Да вы что? Какая клизма? Какое вазелиновое масло? Не надо ничего!» - тем самым лишний раз подтвердив мои опасения и уверив меня в правильности принятого мною решения. На этом мучения первого дня в больнице для нас закончились. Но, к сожалению, не закончились для наших соседок.
Ночью мы были разбужены страшным криком: «БОЛЬНО!!! МНЕ БОЛЬНО!!!» Кричала Оля, девочка лет пяти-шести, которая лежала с мамой здесь уже вторую неделю. Бедняжке каждый день и каждую ночь ставили капельницы. С антибиотиками, различными лекарствами, да Бог знает с чем еще. Я наблюдала за этим весь следующий день, и мне было страшно за девочку – сколько всего вливалось в маленький хрупкий организм. Но страшнее было отношение врачей и медсестер: ребенок надрывался в плаче, она кричала так, что у меня на спине волоски шевелились и самой хотелось плакать, а ее затыкали. Увы, и мама тоже, не веря крикам дочери, что той больно. А почему врачей? Потому что ни лечащий хирург, ни приходящий педиатр (старушка лет семидесяти, не меньше) не желали отвечать на вопросы матери, что с ее ребенком, а если не знают, то хотя бы что подозревают, какие лекарства ей капают и какое действие они имеют. На все вопросы был один ответ: «Вас лечат, вот и лечитесь, врачам лучше знать, что делать». Мне всегда неприятно, когда пациента держат за идиота, который ничего не должен знать о своем (или своего ребенка) состоянии. Со слов Елены, Олиной мамы, я поняла, что у девочки какая-то патология кишечника, что была проведена операция и они периодически проходят лечение. Но в этот раз что-то было не так – у девочки держалась продолжительное время температура, не поддававшаяся снижению, и ей пробовали разные антибиотики. Ну, а после всех капельниц, по вечерам страдалицу ждала вечерняя клизма. Оля была так худа, что казалась прозрачной, на бледном личике выделялись большие синие глаза в обрамлении огромных черных кругов. Однако дети всегда остаются детьми, и в свободное от экзекуций время, она смеялась, играла с игрушками, которыми охотно делилась с малышами, смотрела мультики и читала книжки. Елене отдельная кровать не полагалась, как и питание. Спать они умудрялись на одной кровати. Умудрялись, потому что и Елена была достаточно высокой женщиной, не меньше 180-ти, пожалуй, и Олечка девочка достаточно росленькая. Кровать же изначально предназначалась для детей, была чрезвычайно узка и коротковата, даже мне с моей мелкой было тесновато, что уж говорить о них. За питание Елена платила в столовой, поскольку привозить домашнее было некому. Но каждый раз тисками вытаскивала из врачей информацию, сколько будут еще лечить здесь ее ребенка, чтобы хотя бы рассчитать, сколько ей, матери-одиночке с невысокими доходами, еще здесь платить.
Напротив нас лежали трехлетняя Аринка с мамой Светой. Света вторую неделю безуспешно пыталась выяснить, что же с ее дочкой, которая жалуется на боли в животе, не может толком сходить по-большому и худеет. Они приезжали в больницу уже в третий раз. Первые два раза их отправляли домой, поставив небольшую инвагинацию кишечника и сделав укол. Но каждый раз по приезду домой начиналось то же самое. В третий раз Света решила не уезжать, а добиться госпитализации, чтобы врачи уже выяснили, наконец, что с девочкой. Увы, она тоже пребывала в полной неизвестности, однако Аринке было назначено лечение – какие-то уколы. И обследование – узи. О, об этом стоит рассказать поподробнее. Потому что это та еще песТня. К большому нашему сожалению.
Об узи Свете сказали еще накануне. Ну, чтобы девочку не кормила с утра. Мол, вот сделают узи – и кормитесь на здоровье. А так, завтрак возьмите, съедите потом (при том, что есть разрешалось только в столовой, выносить в палату нельзя). Света предусмотрительно брать завтрак не стала. И правильно сделала, потому что на узи все не звали. Из солидарности с дочкой Света сама тоже ничего не ела. Да и как она могла есть, если ребенок голодный? «Да мне кусок в горло не полезет», - говорила она. Когда время начало подходить к обеду, а на узи так и не позвали, Света пошла на пост медсестер. Но у них не было никакой информации. Вот просто никакушечной. «Ждите, вас позовут», - и весь ответ. Мы с козюлькой уехали в тот день домой под расписку, времени было уже три часа. Свету с Аринкой к тому моменту на узи так и не позвали, ребенок с вечера был голодный. Я очень надеюсь, что это произошло сразу после нашего отъезда. И вообще, что все у девчонок сложилось хорошо.
Третьей нашей соседкой была южная мамочка с девочкой примерно двух с половиной лет. Впрочем, то, что это девочка, я узнала от Елены, а потом и сама увидела, когда ребенок пошел на горшок. Стриженая почти наголо, в синей майке и темно-синих штанишках – ее действительно кто угодно принял бы за мальчика. Она почти не говорила (вернее, немного говорила, но на родном языке родителей), зато в остальном была вполне самостоятельна – сама ложилась спать, сама вставала, сама ходила на горшок, сама ела, сама себя развлекала. Потому что мама, казалось, не интересовалась ею от слова совсем. А лежали они с жуткой вещью – девочка упала с окна (я так до конца и не поняла – внутрь или наружу), да так неудачно, что у нее от удара начался некроз поджелудочной. Они достаточно долгое время провели в реанимации, и вот теперь долечивались в обычной палате. Мамочка жила практически параллельной жизнью – болтала с землячкой из соседней палаты, постоянно разговаривала с мужем по телефону на громкой связи (даже ночью, что нас немало вымораживало, так что нам пришлось наехать на нее, тогда она переместилась в коридор). Она плохо говорила по-русски, ей почему-то очень нравились все наши дети, но вот со своей она обращалась как-то не по-матерински. Помимо того, что постоянно оставляла Самиру (кажется, ее звали так) одну, предоставленной самой себе; когда была рядом, регулярно ее шпыняла и раздавала подзатыльники. Им тоже в тот злополучный день назначили узи и попросили не кормить ребенка. Ребенка она не кормила, но сама ела. Бедная Самира обливалась слезами, выпрашивая у матери еду, а та только отгоняла ее от тарелки и говорила «нельзя тебе». Понимаю, что занимаюсь осуждением, но… Приятного впечатления о себе она не оставила, хоть и очень тепло относилась к моей козюльке.
Ну, а нас ждал свой круг персонального детско-родительского ада. О нем я расскажу отдельно.