Мы перевели интервью, которое друг художника скульптор Жак Липшиц дал в 1951 году журналу ARTnews.
«Когда я впервые встретил Модильяни, он читал "Божественную комедию". Наизусть и, конечно, на итальянском, которого я не понимал. Но он говорил таким голосом и с таким акцентом, что я был очарован», — вспоминает Липшиц. «Я его запомнил как душевного и красивого мужчину, который влюблен в поэзию. У него было очень много друзей», — задумчиво продолжает скульптор. «Но особенно близок он был с Хаимом Сутиным [прим. - белорусский художник, живший в Париже]. Умирая, Модильяни сказал Збровскому [своему другу и агенту]: "Я оставляю вам Сутина, человека великого гения"».
«Потом я впервые вспомнил его в 1913 году, когда в Люксембургских садах узнал его в молодом человеке, который был похож на принца, такого элегантного в своем изношенном вельвете. Он читал большие отрывки из Данте, а поэт Макс Жакоб слушал, будто это музыка. После я пригласил их обоих в бистро неподалеку, в котором бывало много моряков. Макс Жакоб недавно стал католиком, хотя был рожден евреем также, как и я, и Модильяни — но я в тот момент не знал, что Модильяни еврей. Крестившись, Макс очень хотел обратить в веру и нас обоих. Он был тронут видением Христа, который явился ему в доме кино», — Липшиц был серьезен и сочувственно говорил о поэте, но оживился, вспоминая решительный ответ художника: «Я не следую никакой религии», — ответил Модильяни. «Но если бы следовал, то придерживался бы иудаизма также как продолжают ему следовать мои родные, много веков живущие в Ливорно. Я из еврейской семьи, история которой восходит почти к римским временам».
Это привело к обсуждению художников-евреев. И скульптор снова был удивлен, когда Модильяни заметил, что их так мало, что он мог бы думать, что их вообще нет, кроме Шагала.
«Но вы ошибаетесь», — ответил Липшиц. «В Париже много художников-евреев. Несколько живет в Ля Руж. Я знаю их лично и могу вам представить, когда вам будет удобно». Модильяни обрадовался и захотел вскоре встретиться. Но встреча не случилась, так как я уехал в Испанию и вернулся только в начале 1915-го. Тогда я случайно не наткнулся на Модильяни снова - на этот раз, выходя из метро. Он незамедлительно напомнил мне мое обещание. Я согласился, но в тот момент я был расстроен тем, что вернулся с пустыми руками с Блошиного рынка, на который пошел впервые с момента возвращения в Париж. Я рассказал ему о картине, за которую я безуспешно торговался: это был вид Монмартра, выполненный в наивной манере, но красиво расписанный и почти разрушенный гигантской голубой надписью У-Т-Р-И-Л-Л-О. Я сказал продавцу об этом и даже с этой ужасной надписью я предложил ему четыре франка, но представьте себе, он попросил 20 франков — всё мое состояние.
Mon vieux [фр. старик, дружище], воскликнул Модильяни, хлопая ладонью по голове, — «Это один из лучших наших художников. Стоит, наверное, 100 франков» — Липшиц печально улыбнулся. — «Я сел на следующий поезд, но, конечно, он уже ушел».
Помня свое обещание, я сразу же договорился о встрече с моими друзьями-художниками из еврейской общины в Ля Руше. Это было одно из очень живописных мест Парижа: на окраине рядом с крепостью, с открытым пространством и с деревьями. Ля Руш представлял собой комплекс зданий, которыми владел Буше — хороший академический скульптор, потомок известного в 18 веке художника. Буше переместил группу зданий с выставки 1898 года, форма зданий была странной. Буше был кем-то вроде филантропа — он очень дешево сдавал эти здания поэтам и художникам. Эпштейн (художник-еврей, который жил в Ля Руше и впоследствии был убит нацистами) пригласил художников из еврейской общины встретиться с нами в студии Шагала. Сам Шагал в то время был в России, но его место занимал Мазель, фоторедактор. Когда мы с Модильяни вошли в студию, этот парень сидел очень прямо, поглощенный своей точной работой. «Какой позвоночник! Посмотри, как прямо он сидит! Мне нравятся такие позвоночники!» — воскликнул Модильяни.
Некоторое время Модильяни привлекал кубизм, и его грандиозные портреты Макса Якоба и Беатрис Гастингс свидетельствуют об этом увлечении. Но он, видимо, быстро понял, что кубизм далек от прямых способов эмоционального выражения, поэтому скоро покинул его. Но не раньше, чем приобрел новое понимание плоской двумерной поверхности.
В 1915 году Модильяни вернулся к живописи, вероятно, потому что каменная пыль при резьбе скульптур усугубила туберкулез, который к тому моменту перешел в неизлечимую стадию. В этот период Збровский (польский поэт, ставший дилером Модильяни) представлял художника публике на нескольких мероприятиях и как минимум одно из них оказалось близким к катастрофе. Липшиц вспоминает Збровского как нежного, преданного друга Модильяни, а также как хорошего предпринимателя, хотя и рассеянного. Збровский устроил важную выставку Модильяни в магазине госпожи Вайль, и чтобы привлечь внимание, он разместил четыре крупных обнаженных изображения в окне. Реакция последовала быстро, но не стороны публики, а от полиции, которая закрыла шоу. Збровский, нуждаясь в деньгах, предложил продать все четыре картины с обнаженными Липшицу за пятьсот франков, но скульптор поясняет с кривой улыбкой: «Зачем мне в тот момент могли понадобиться четыре обнаженных?»
Только что женившись в 1916 году Липшиц предложил Модильяни написать портреты невесты и жениха, он настаивал на том, чтобы портрет был написан по образу свадебной фотографии, которая уже была у пары. Модильяни согласился и установил цену — как обычно, 10 франков за написание; еще одно условие - работа должна проходить в месте, предоставленном Липшицем. В это время у Модильяни не было собственной студии, поэтому он обычно работал в любом месте, где мог установить свой мольберт. Позже он часто рисовал в большой студии Кислинга на Монпарнасе — здесь он нашел разнообразные сюжеты для портретов, т.к. там любили собираться парижане.
Модильяни однажды пришел в студию Липшица, чтобы нарисовать портрет пары. Скульптор вспоминает, что они втроём просто болтали и не было ощущения, что делается какая-то работа, но к концу дня портрет был готов. Модильяни считал, что его работа завершена и, согласно описанию Липшица, это был хорошо написанный портрет, поскольку выглядел очень легко и спонтанно. Тем не менее он сказал Модильяни: «Если сравнить нас скульпторов с материалом — мы нечто более существенное и конструктивное. Не могли бы вы поработать над этим немного дольше?» «Ну, если вы хотите, чтобы я это испортил…» — пожал плечами художник, — «я вернусь завтра». В итоге Липшиц удерживал Модильяни за работой над портретом в течение двух недель. Скульптор полагает, что это, возможно, самый длинный период времени, который Модильяни когда-либо работал над одной картиной.
Уже после того, как портрет Липшица и его жены был закончен, и семья скульптора жила в доме на Монпарнасе, однажды в три часа ночи их разбудил яростный стук в дверь. Это был Модильяни. Очевидно, очень пьяный. Не останавливаясь и, не слушая протесты по поводу времени, художник направился к полке с книгами. «Я знаю, что у вас есть стихи Вийона — они были здесь раньше». Липшиц зажег керосиновую лампу, а затем, когда его попытки отложить эту литературную сессию не увенчались успехом, вернулся в постель. Модильяни, усевшись в кресло, начал декламировать стихи голосом, который был очень драматичным и настолько громким, что перебудил соседей, которые начали колотить в пол в знак протеста.
Это были годы, когда Модильяни почти не спал ночами. Приступы кашля лишили его покоя. Он предпочитал бродить из кафе в кафе или ловить несколько часов неспокойного сна в студии друга. Сутин, дружба с которым становилась все крепче, никогда не отказывал ему в приюте, хотя у него самого была только одна маленькая кровать. Модильяни рассказывал Липшицу о своем бедственном положении. Однажды вечером, когда Сутин, как обычно, предложил ему койку на его студийном этаже, он проснулся через час от острого дискомфорта и обнаружил, что он весь черный от облепивших его клопов. После того, как он, насколько мог, убрал их с себя, он решил перехитрить ползающую армию и окружил себя водой. Но это оказалось бесполезно. Они ползли по потолку и упали сверху.
Жизнь Модильни не всегда была такой беспокойной. Когда он впервые приехал в Париж, то останавливался в очень аккуратной и ухоженной квартире. И был известен своим дотошным отношением к одежде. «Монмартр разрушил его,» — говорит Липшиц. — «Я имею в виду, что эта жизнь на Монмартре разрушила его здоровье. Как художник он полностью реализовал свою судьбу».
Не все из нас так жили. Многие во времена Монмартра или позже в Монпарнаса работали часами со строгой дисциплиной. Я и Хуан Грис, и многие другие. Но все мы были бедны и пытались помочь друг другу.
В последние годы жизнь Модильяни была более упорядочена. Он жил в небольшой квартире с Жанной Эбютерн и их маленькой дочкой, которой было около трех лет. С квартирой помогал Збровский. Зимой семья даже ездила на юг Франции, и они ждали второго ребенка. Модильяни постоянно работал, и его картины стали известны. В то время, когда я и все его друзья были наиболее уверены в нём, Кислинг принес шокирующую новость о его смерти. Все произошло так внезапно — день и ночь в больнице, обнаружили менингит, и всё…
Был еще один друг, которого я не буду упоминать. Он вернулся из больничного морга и рассказал обо всем, что произошло. Он рассказал, как туда приехала Жанна Эбютерн, бросилась на Модильяни и покрыла его лицо поцелуями. Она неистово сражалась с чиновниками, которые оттягивали её от Модильяни, потому что знали, насколько опасно прикасаться к открытым язвам, которые были на его лице, особенно для неё беременной. Спустя всего несколько часов она вернулась в дом своего отца и бросилась с крыши. Её семья запретила хоронить её вместе с мужем, но я верю, что они вновь вместе…
Пока Модильяни лежал мертвым в больнице, Кислинг и Мориканд пытались сделать гипсовую маску его лица и очень плохо с этим справились. Не зная, как удалить штукатурку, они разбили ее на тысячу кусочков. И именно в этом состоянии принесли её мне — обломки с волосами и кожей. Я работал очень терпеливо и тяжело, чтобы собрать все эти детали, а пропавшие части я заполнил сам. Когда маска была закончена, мы изготовили 12 экземпляров для наследников.
В день похорон все пришли проститься с Модильяни. В Монпарнасе не осталось ни одной души, поверьте. В бесконечной процессии мы прошли пешком по всему Парижу до Пер-Лашеза, и казалось, что там были облака цветов» .
Липшиц, похоже, закончил свою историю. Тишина казалась бесконечной, пока он не прервал ее резкой искренностью: «Модильяни ни раз мне говорил: "Я хочу короткую и насыщенную жизнь"».
Полная версия на английском языке: http://www.artnews.com/2017/12/15/archives-jacques-lipchitz-remembers-amedeo-modigliani-1951/
Альбом → «Портреты кисти Амедео Модильяни»
Читайте также на канале «Истории художников»:
➜ 7 удивительных мифов и фактов и Ван Гоге
➜ Клод Моне: 10 малоизвестных фактов о самом знаменитом импрессионисте
➜ Смотрим, как на самом деле выглядели знаменитые здания и статуи в античности
➜ 7 шедевров готики: учимся узнавать готический стиль
➜ Экспрессионизм, который стоит увидеть: Франц Марк
➜ Пять шедевров, которые исчезли во время второй мировой войны
➜ Русский колорит. Смотрим картины Кустодиева
➜ Море волнуется. Насколько хорошо вы знаете картины Айвазовского. ТЕСТ
➜ 7 авангардных картин Марка Шагала. Получаем эстетическое удовольствие
➜ 7 портретов Модильяни
Понравилась публикация? Поделитесь с друзьями в соцсетях и подпишитесь на канал «Истории художников», чтобы видеть в ленте новые статьи и нарративы.