Однако на верхнем, самом последнем, круге ада веселье еще в самом разгаре. Коридор до самого входа в актовый зал завален раскоряченными мольбертами. Первокурсников хватают, и весь путь до конечного пункта путешествия они должны проделывать ползком под фанерой и рейками, по которым, к тому же, сверху колотят что есть сил вдохновенные старшаки. Но сперва их запихивают в «комнату… Сэкса!». Что там происходит, узнать мне, слава богу, не пришлось, так как вылетевшая оттуда вся всклокоченная и красная Поповская орет мне диким голосом: «Наташка! Тебе туда нельзя!!!».
И тут я попадаюсь на глаза тому, кто гигантскими руками сгребает несчастных жертв и охапками бросает сначала в страшную «Комнату сэкса», а побывавших там - под мольберты. Это Паша Лесков – огромный, больше, наверное, двух метров ростом, пятикурсник чудовищной красоты. Правда, сейчас красоты не видно: прекрасное лицо Паши скрыто натянутой на голову жуткой маской Кинг-Конга. (Многие женщины, конечно, поспорили бы со мной насчет красоты, так как обнажен зато обалденный Пашин торс, лоснящийся и мускулистый, да и узкие бедра и длинные сильные ноги в обтягивающих джинсах, наверное, эффектны. Но мне, почти потерявшей сознание от ужаса, не до оценивающих взглядов ). Я, завизжала бы, если б в ту пору не сидел глубоко в моем подсознании принцип – не визжать, поэтому я только дико вылупила глазки и вцепилась скрючившимися пальцами в первое, что попалось под руку.
Под руки подвернулись нога, и еще какие-то немаловажные анатомические подробности стоящего тут же на небольшом возвышении Пашиного гипсового двойника – Аполлона Бельведерского. Паша схватил меня огромными ручищами и дернул, я еще крепче впилась в подробности. Пашу под маской перекосило от сочувствия к античному образцу, и глаза его в прорезях вспыхнули алым. Он дернул сильнее – Аполлон покачнулся и начал медленно валиться на нас. Лесков рыкнул и выпустил меня, принимая в объятья тяжеленного гипсового бога. Пытаясь вернуть скульптуре прежнее положение, он сквозь зубы велел мне убираться и не портить людям праздник, если у меня проблемы с чувством юмора.
Чувствуя себя побитой и оплеванной, глотая перемешанные с краской слезы я поплелась вниз по лестнице. С моей точки зрения, проблемы с чувством юмора были у всех остальных. А у меня с чувством собственного достоинства.
Внизу, одинокой и заброшенной, мне стало себя еще жальче, и я зарыдала от всей души. Отставной военный, работавший на худграфе сторожем, не сумел вынести моих слез и позволил позвонить домой. Хлюпая в трубку, я просила забрать меня из этого вертепа, сетуя, что, очевидно, худграф не для меня. Зная мою горячность, домашние просили меня подумать и не спешить с выводами, впрочем, к концу разговора я и сама уже подостыла, и в мозгу моем начали выкристаллизовываться планы, не мести, конечно, а изменения местных традиций, привития культуры и борьбы с пошлостью.
Черновые наброски своего «манифеста» я тут же внизу у зеркала в течение получаса втирала пьяной в уматинушку Янке Киене со второго курса. Та с жаром и пылом сочувствовала мне и обещала всяческую поддержку и помощь. Только вот, несмотря на несомненную Янкину искренность, не было отчего-то у меня уверенности, что сама она часом раньше не участвовала в чудесной процедуре посвящения.
Вообще, парадокс: кого бы мы потом ни спрашивали из старшаков – всем жутко все не нравилось, все были против. Но кто же тогда «нес с Лениным бревно», в смысле: мазал, хватал, танцевал полуголым, раздевал до полуголости, засовывал под мольберты?
Кстати, в конце пути ползком (в результате которого у бедной Анюты в синяках были все ноги и локти), оглушенного и очумевшего, грязного, взлохмаченного первокурсника за волосы вытаскивали в зал и мазали вареньем. А там, удобно устроившись в креслах, в смокингах и вечерних нарядах с декольте сидел весь прочий худграф и со снисходительными усмешечками, так сказать, «принимал в свои ряды». Б-р-р.
Нюте, правда, удалось отомстить за боль и унижение. Увидев свет в конце тоннеля, она подалась было вперед, но тут заметила, что на свет божий «новорожденных» вытаскивает нежно любимый ею Бушмакин. А она, как говорится, не комильфо: причесочка там растрепалась, туда-сюда. И Нюта резко подала назад. Бушмакин же наоборот попытался выдернуть симпатичную ему первокурсницу поскорее. Нюта замахала ручонками, сопротивляясь, и пухлым кулачком совершенно случайно, но с размаху, попала как раз туда, куда не надо бы. Андрей смертельно побледнел, и укоризненно прошептав: «Зачем же так, Анюта», отошел в сторонку.
Планы свои изменения процедуры посвящения в студенты я так и не осуществила, хотя был момент, когда мы с эРом и пытались сдвинуть процесс в сторону большей культуры и меньшего унижения личности. Какое-то такое придумывали, грандиозное, красивое и смешное, только плюнули потом. В конце концов, что-то в этом языческом буйстве есть: катарсис какой-то, смывание «кровью» ханжества и самодовольства, одним мирром помазание. После такого не особенно-то будешь ходить и пофыркивать, посматривая, как твои однокашники осуществляют перформансы и подобные тому странные вещи…
К тому же, со стороны все воспринимается как-то иначе, что ли, а со временем и вовсе начинаешь делиться воспоминаниями, улыбаясь от гордости за родной факультет.
В этом году, зайдя во время посвящения в женский туалет, где очередные первокурсницы мыли под струей холодной воды из-под крана оранжево-зеленые волосы, и снимали насквозь пропитавшееся краской нижнее белье, чтобы просто выбросить его, пришедшее в негодность, в мусорное ведро, я с улыбкой пожимаю плечами: я вас не мазала, и сторонюсь летящих брызг и злобных взглядов. Ну, а что делать? Традиции у нас такие. Зато не как у всех.
отрывок из биографического романа "Бултыхание в небесах"