Всю жизнь Валентина Ивановна занималась сыном, как маленьким, вплоть до его седых волос. Что она, старушка и немощная, имеет от него теперь вместо заботы и благодарности?
Неистовый ветер срывал последние листья с деревьев и бросал на землю. Валентина Ивановна неподвижным взглядом смотрела в серый мрак за окном. Не так она представляла свою старость, не так. Положив жизнь на алтарь служения своему сыну, отдавая ему любовь, заботу, всю себя до последней капли, видела его в будущем таким же любящим, внимательным, нежным и к ней. А что теперь?
Подросткам военной поры скидку на возраст никто не делал, работали наравне со взрослыми. Валентина Ивановна не любила вспоминать те страшные годы, и с души их никогда не вытравить. Шестнадцатичасовые изменения в огромных холодных цехах, где промерзали до костей. Ящики, которые ставили перед станком, чтобы дотянуться до его рабочей зоны. Намотано этаж брезентовых ботинок куски, что якобы имело больше согреть ноги. Ночевки на таких же ящиках прямо в заводском туалете. И постоянное чувство голода. Отблеск судьбы была банка варенья детям изредка выдавали в качестве вознаграждения за их труд.
В один из острых приступов отчаяния, пытаясь подхватить одревесневшими от холода пальцами деталь, Валя поклялась: если придется пережить этот ужас и у нее будут дети, никогда они не будут в нищете. Она все сделает, чтобы они были самыми счастливыми - никто в мире не любил так своих детей, как любить она. Пусть на это надо будет положить свою жизнь. Она и положила.
- Но когда ты уже что-то приготовишь ?! - вздрогнула от недовольно-угрожающего голоса.
Я сегодня наконец позавтракаю или нет?
- Сережа, и я не могу уже ни на базар сходить, ни поднять что-то. У меня и ложка из рук падает, и передвигаюсь, ты же видишь, ставлю табуретку перед собой, - она умоляюще смотрела на своего уже самого в возрасте сына.
- Да пофиг, хавать давай, - дохнул на нее перегаром. - Ты мне всю жизнь испакостили, все тебе не так были. Хотела, чтобы я только у тебя был - ничего теперь ныть.
Это правда - когда Сережа нарoдився, она просто обрушил на него свою любовь. Сначала с рук не спускала, потом всюду брала его с собой. Дома не оставляла в одиночестве ни на минуту, все время только с ним - играла, читала, возилась в доме. Ехала по путевке куда подлечиться - умудрялась и Сережу то оформить. Чувствовала его как человека у себя, а своей неотъемлемой частью, как рука или нога.
Старшие односeльчанкы неодобрительно качали головами:
- Ой, Валя, смотри - избалуют, потом плакать.
Она только весело махала рукой:
- Да разве любовью можно испортить? Чем больше отдам, тем больше потом получу.
Даже когда мальчик уже вошел в подростковый возраст, встречала из школы, несмотря на то, что ему уже и неловко было перед одноклассниками. Друзей тоже не нажил - они шарахались маминого сынка, потому что любой пустяк она могла хоть в школе учителям, хоть родителям обидчика устроить скандал.
Относительно личного пространства сына, заметила, когда и вырос, - это Валентине даже в голову не приходило. Комната, стол, его портфель или сумка, карманы - не было угла, к которому она не имела бы доступа в любое время.
Коротая вечера с мамой, когда его сверстники уже парубкували, Сергей все чаще слышал
- Сынок, не представляю себе, чтобы ты привел какую-то девку под наш крышу, - я уже сейчас ненавижу.
И силу этого чувства он испытал сполна, стоило попробовать познакомить мать с девушкой, которая ему нравилась и с какой осмелился встречаться. И несмотря ни на что ему удалось жениться, у самого появился сын - Вовчик, однако это не спасло молодую семью от разрушительного материнской любви.
Были у Сергея еще две попытки наладить личную жизнь, но энергетическая пуповина, связывавшая его с матерью, казалось, каждый раз только крепло. Валентина уже имела множество тактик, чтобы заверить сына, лучше, чем с ним, ему не с кем не будет. Ведь только она, его мать, знает, что он больше любит, чем его когда накормить, и вообще, лучше всех понимает. Разве на это способны эти шлюхи, только и мечтают прибрать к своим хищных рук ее кровинку? А женщины, оглядевшись и поняв, что к чему, с облегчением вырывались из этих липких сетей.
Сергей, у которого не было достаточно характера и воли настоять на своем, начал топить отчаяние в рюмке. И тогда мать слушала, который он злой на всех. Зол на себя, что не может сказать твердое слово за себя. Зол на мать, которая окутала его в кокон своей болезненной любви, через которую он не может пробиться. Злой на женщин, которые не смогли ухаживать за ним так, как мать, и освободить его ... от него самого?
- Бабка, пенсию получила ?! - дернул Валентину из горьких размышлений голос внука.
Она поморщилась, вот-вот готова заплакать.
- Володечка, ну ты же знаешь, я болею. Я уже сто лет разменяла. Я так ждала эту пенсию, лекарства же нужны. Соседка Лариса мне и накупила их, хоть немного меня поддержать.
- Да кому ты нужна, старая! Всем жизни искалечила - отцу, матери, мне. Я рос без отца, потому что ты не позволяла ему приходить ко мне, и к себе не пускала никого не хотела знать. Ничего теперь нюня распускать! Не знаю ничего, деньги давай, - он в сердцах замахнулся, чуть сумев остановить кулак перед ее лицом.
Испуганная Валентина Ивановна прикрыла лицо дрожащей рукой. «Боже, хотя бы Лариса скорее узнала о дом престарелых, она же обещала», - обессиленным птицей билась в голове одна мысль.
- Ладно, живи пока, - внук отступил от нее и пошел «общаться» с отцом.
Отойдя на утро после пьянки, отец с сыном начали угрожающе звать, стуча по очереди столу кулаками:
- Бабка!
Но им ответила тишина. Робко переглядываясь, они неуверенно подошли к двери Валентины Ивановны, прислушались. Ни звука. Тихо приоткрыли дверь и заглянули в комнату сначала сквозь щель. Вроде никого. Зашли в комнату. Кровать убрано. Все аккуратно, как всегда. Только дверцы шкафа немного приоткрыта. Дернули их - половины вещей нет. Посмотрели на стол - листок, на нем дрожащей рукой выведено: «Мальчик мой, я тебя все равно люблю. Не ищи меня. Твоя мама ».
Сергей долго смотрел на бумажку, пытаясь понять смысл написанного. Затем плюхнулся на кровать и, склонив лицо на руки, заскулил по-детски.