Мы с Богдановой добежали до конца третьего дома и спустились с крыши в подъезд. Если бы кто-то караулил нас у нашего подъезда, он не смог бы заметить, как мы вышли из крайнего, девятого по счету.
Как бы ни бросало по жизни, как бы ни уходил с головой в карьеру или любовь, те кто не забывает друзей, того не забывают друзья. В соседнем квартале нас ждала машина, которую мне одолжил друг. Я не мог рисковать Богдановой и поэтому должен был вывести ее из города. В деревушке на окраине области у моего друга пустовал дедовский дом, я планировал переждать там. Раньше я не отвез Богданову туда, потому что Никонов сообщил мне, что бойцы Озерова приглядывают за мной.
Утро родилось хмурым седым старцем, который никогда не был молодым, от этого проявлял свой скверный характер – моросью, и казалось, будто бы сегодня не будет дня, а с рассветом сразу наступает вечер и вот-вот стемнеет. Я специально выехал на старую разбитую трассу, ведущую из города, в надежде ни с кем не встретиться. Вдоль дороги рядился туман, как клубы дыма от папиросы старца-утра.
Я поглядывал на Богданову, она теребила свои пальцы, наверное, пыталась так успокоить себя.
"Черт! Какой же холодный руль!" – подумал я.
Она вытащила из сумки свои кожаные перчатки и молча, протянула мне.
− А ты?
− У меня ладони горят! – ответила она.
Я натянул ее маленькие перчатки на свои руки, их кожа впилась в мою кожу. Я подумал, как будто Богданова крепко схватилась за меня.
Через некоторое время впереди я увидел стоящую машину, перегораживающую полосу движения, и силуэт человека. Я прибавил газу, чтобы как можно быстрее обойти его по встречке. Но вдруг мы увидели, что он что-то растягивает по полосе встречного движения.
– Это шипы! – крикнула Богданова. – Разобьемся!
Я ударил по тормозам, но машину повело юзом, и всеми четырьмя колесами мы налетели на шипы, раздались взрывы шин, и автомобиль развернуло боком на встречной полосе. Двигатель заглох.
– Пожалуйста, заблокируй двери и не выходи из машины. – сказал я, тревожно.
Я снял пистолет Быкова с пояса и положил ей на колени.
– Если ситуация обострится. − она неуверенно взглянула на оружие, потом на меня. Я прочел в ней, как она стальными прутьями внутренней клетки сдерживает свою панику. Я вышел.
Это был Никонов.
– Ты что творишь?! – закричал я и, подбежав, толкнул его со всей силы, он упал на асфальт. – Ты нас чуть не угробил!
– Что ты валишь? – произнес он, подымаясь. – Нужно поговорить.
– Охрененное приглашение к разговору! Ты мог нас убить! – распалился я и ударил его по лицу. Он тут же кинулся на меня и повалил на асфальт. Я упирался руками в его лицо, пытаясь высвободиться.
– Ты хотел меня сдать вместе с Озеровым! – прохрипел я.
– Никто… не хотел!.. – он прижимал меня к асфальту и наклонился ниже, я ткнул его локтем в подбородок, высвободился из его хватки и встал на ноги, он тоже встал.
– Там везде был ОМОН! – произнес я, отталкивая его, а он схватил меня за рукав, потянул к себе, ударил кулаком в лицо – рассек щеку, и тут же столкнул с дороги в кювет. Я пытался устоять, но скатился по влажной траве вниз на четвереньках. Поднявшись, начал вскарабкиваться обратно, но срывался.
– А! Твою мать! – швырнул я в сторону траву оставшуюся на руках. Из рассечения на щеке полилась кровь.
– ОМОН чтобы взять Озерова и его людей! – закричал сверху Никонов. – Все думали, что ты в его машине. И тебя никто не собирался брать. А потом нашли твой кроссовок с GPS-передатчиком под сиденьем. При этом засады устроили на всех объектах, о которых ты доложил. Взяли и начальника охраны Озерова. Только второй объект никто не посетил.
– Потому что я заметил вашу засаду. – сплюнул я от усталости и злости.
– Потом УАЗ с бойцом нашли на трассе, и сразу стало понятно, что это ты. Ты нужен. Озерова убили! Ты свидетель!
Я от злобы зажмурился, лицо мое скривилось, будто бы портрет, нарисованный на бумаге, сжали в кулаке.
– Твари. – выдавил из себя. – На мне его кровь…
Я незаметно вытащил из кармана кастет, сжал в кулаке и обратил внимание на небольшие валуны на подъеме, на которые можно было опереться.
– Выходи!.. – крикнул Никонов в сторону моей машины так добродушно, словно звал ребенка, и замахал обеими руками.
– Не смей ее звать! – закричал я и резко, в несколько прыжков, вскочил на трассу и ударил Никонова боковым в челюсть, как советовал Быков, он повалился. Я взглянул на машину, Богданова уже подходила ко мне и уверенно, двумя руками держала перед собой пистолет.
– Всё уже… – тихо проговорил я. – Это не нужно.
– Пожалуйста, брось кастет. – попросила она.
Я кинул его через дорогу в кювет. Я был весь мокрый от травы и вдруг ощутил озноб… Чувственный озноб.
– Смерть Озерова не на твоей совести, – произнесла она. – Он стал отстреливаться. Сотрудника ранил.
Вдруг Никонов промычал сквозь разбитый рот:
– Я не тренирую одиночек, я командный тренер, помнишь?
– Что?.. Что он говорит?! – закричал я, трясясь всем телом.
– Пожалуйста, ничего не говори… – сказала она тихо Никонову, он без сил перевернулся на четвереньки, простонал и уткнулся лбом в асфальт. Кровь так обильно шла с его лица, что через пару минут под ним образовалась лужица.
Богданова направила на меня оружие.
– Пожалуйста, отойди в кювет. Ты не контролируешь себя. Я не доверяю тебе, и в случае твоей агрессии могу тебя ранить.
Я, как под гипнозом, спустился обратно в кювет и смотрел на нее, как на икону, лишь бы она что-то ответила, объяснила. Лишь бы она не молчала. Под левым глазом у меня было рассечение, и текла кровь, из правого выступила слеза, я зажмурился и смахнул ее.
– Вспомни свое подавленное состояние полгода назад. Тебе нужны были крылья. – спокойно проговорила Богданова.
– У нас же даже были ссоры… – произнес я.
– Наши отношения были настоящими. Я не играла с тобой… я хотела, чтобы ты смог.
– Это и есть манипуляция!
– Да нет же! Я полюбила тебя! – закричала она и выстрелила в воздух, будто бы хотела убить дух лжи, витающий где-то над нами, слезы выступили из ее глаз.
– А сейчас твои руки направляют на меня оружие… – вдруг осипшим голосом прошептал я.
– Я другого люблю! – крикнула она твердо. – Любила! Пойми, всю жизнь! Безоглядно! Но его нет со мной. А ты взял мою руку, как никто не брал. Ты дал мне новый мир! Новую жизнь!.. Я хотела быть… остаться с тобой!..
– Остаться… после всего этого? – тихо спросил я, как будто не ее, а запах выстрела.
– Я инициировала всё это, потому что Озеров повинен в гибели моих родителей, – быстро выпалила Богданова, а руки ее затряслись. – Но я не хотела, чтобы ты мстил из-за меня, я хотела, чтобы ты сам принял для себя нужное решение.
– А как же твои молитвы? В чем же твой результат переживания Бога?
Глаза ее мерцали, словно битое стекло.
– Есть намерения, в которых утверждаешься – молясь. – произнесла она.
– Но я не желала его смерти… гнев погубил его. Пожалуйста! Ты должен поехать с нами.
Я спустился совсем ниже, в траву, и пошел по полю, вдохнув полной грудью прохладу.
Она крикнула с болью: – Я прошу! Вернись!
А Никонов простонал: – Стреляй... По ногам!.. Давай!
Мы думаем, что те Вселенные, что мы создали с нашими любимыми, мы сами заселяем мерцанием звезд. На самом деле наши Вселенные – это есть пересечение в пространстве с множеством чужих галактик и созвездий. А кто-то даже запускает через нее хвостатую комету. Нам кажется, что Вселенная расширяется до бесконечности, и никто никогда не смог отследить, как появляется тот предел – Черная дыра, которая внезапно все поглощает, оставляя после себя вакуумную пустоту, в которой не услышишь даже собственного плача… лишь в висках пульсируют ее дрожащие стоны от нашей когда-то близости…
Планета летела со скоростью почти сто восемь тысяч километров в час, я шел через поле и ожидал, что моя героиня – выстрелит в меня…
***
Конечно же, я нес ответственность за свое решение и поэтому спустя некоторое время, дал показания и выступил в суде.
Порою внутри нас звезды взрываются с такой мощью, что самые массивные обломки, разлетевшиеся по галактикам, находят орбиту, приобретают форму шара, и за какие-то миллиарды лет (а во вселенских масштабах – мгновения), на них зарождается новая жизнь. И в эти самые мгновения ты лично испытываешь внезапное озарение и интерес к познанию духовных учений, к пониманию того, что Бог все про тебя знает и что у Него есть довольно сложные планы, касающиеся именно тебя.
Из множества учений я выбрал то, в котором познали себя мои предки на протяжении тысячи лет, и в начале пути остановился на понятии метанойя – изменение мысли.
Отец Анастасий сложил в ожидании руки на аналой. Я подошел. Здесь Крест и Евангелие – символ присутствия Христа и даже руки священника, чтобы меня перекрестить и благословить, тоже символ.
Я запнулся, мысли в моей голове роились как мухи, пойманные в банку. Я как будто уперся в самого себя, смотрю на эти символы, как нищий через витрину магазина на желаемое, даже не по себе стало, да еще жарко невыносимо! Я перед храмом купил новую рубашку и не успел ее погладить, из-за этого не снимал свитер и горел изнутри – пламенем.
– Не могу, отец Анастасий, с мыслями собраться. Знаю, что веры во мне мало, не знаю, что говорить. Я, наверное, отложу пока, соберусь с мыслями, подготовлюсь получше.
– В таких случаях, обычно, если не сейчас, то через половину жизни. – произнес батюшка, – Ты готовился к Причастию?
– Да.
– Так что же, на следующую половину жизни отложишь?
– До следующей недели. – оправдывался я.
– Считай, следующая неделя – это следующая жизнь. Неизвестно, каким будешь… Говоришь, знаешь, что вера твоя мала, а что еще о себе знаешь?
– Знаю, что в гневе рубашку на груди рву, а сейчас стою и парюсь.
– Иногда приходится попотеть, чтобы о себе главное понять.
– Что же, в самом деле!.. Извините, я свитер сниму, а то жарко? – решился я.
– Да ради Бога. Похвально, что в новой, белой рубашке!
– Прошу прошения, что мятая…
– Что ты, все мы впервые приходим в Храм в мятых, а порою и в рваных рубашках…
Я взглянул на Богданову.
Там, где должно быть слово «Конец»: Во Вселенной ничто не заканчивается…