Мы травмированы. Я травмирована.
Все мое детство – одна большая боль и травма.
Со мной обращались так, как с людьми обращаться нельзя. И с многими так.
И с моими родителями.
Нелюбимые дети 50-х. Время запрета абортов. Дети - лишние рты, тяжелая ноша, наказание, горе луковое. Умрут - и слава Богу, отмучились. Живут – лишь бы быстрее с глаз долой - в люди, в город, в училище, чтобы не видеть никогда, чтобы слезли наконец с шеи, отвязались. Жестокость, побои, ругательства – да что там! Вот не убили, не оставили на морозе, не сдали в детдом, не заморили голодом, не запороли – и ладно. Живучее поколение, с задубевшей кожей, с неизбывной виной, с подавленной агрессией, умеющее пристроиться, но никогда не сумевшее быть счастливым. Они не были счастливы ни разу в жизни. Вся жизнь – оправдание своего существования, безуспешная попытка понравиться властной матери и беспомощному отцу – сломленному, потому что сам выжил, а одноклассники все полегли. И пьет от тяжко, и сгорает от этого, и на жену ему плевать и на деток. А все потому, что видел он тогда, в эти четыре страшных года, да и только ли четыре, после чего нельзя смотреть на жену, детей, радоваться, жить.
А может, кто-то помнит еще ту Россию, бывшую. И она похоронена. Слишком много смертей. Нельзя радоваться, грех.
И вот кажется им, детям тогдашним, что надо соблюдать какие-то неведомые правила, чтобы понравиться родителям. Любовь не приходит просто так, любовь надо заслужить. Нужно просто следовать правилам. Но где правила? Как их найти?
Послевоенное поколение, поколение наших родителей. Тяжелое. Воспитанное мертвыми людьми, которым нельзя радоваться, которые живут через не могу, через не хочу, вся жизнь – долг. Прежде всего - родине, что запретила аборты.
И вот мы.
Нас били. К нас отнимали и ломали любимые игрушки. Нас заставляли терпеть жестокость от чужих. Грозили, что расскажут ребяткам в садике наши стыдные тайны.
Наши мамы себе родили смысл жизни, потому что другого смысла нет. В прошлом, в своей родительской семье искать любовь и привязанность бесполезно. Там есть только сознательная злая холодность.
Вот и искали теплоты у своих детей. Теплоты, которой сами не дали. А ты как можешь дать, если у тебя нет.
С братьями – сестрами у родителей тоже отношения не складывались, всюду соперничество и старые детские обиды. И так до самой смерти.
Отношения в большой крестьянской семье хорошие до поры до времени, когда речь идет о выживании – о посадке картошки, о засоле капусты. Собраться вместе, чтобы добыть еды или чтобы поесть. Еда – главные смысл существования и великий объединитель. Что толку приезжать в гости, если не поесть?
Нельзя к ним, убитым и безрадостным, подходить с критериями рождественских американских комедий. Они не могут быть счастливой семьей, не способны, не знают как, не умеют. Не представляют, что можно собраться просто так, а не для того чтобы посадить, а потом выкопать картошку, или починить крышу, или перевезти мебель, или привезти из столицы дефицитной еды, а в качестве гостинца получить домашние заготовки. Не по поводу свадьбы или похорон. Собраться не ради физического выживания, а просто так, потому что любят друг друга. Нет, так не бывает. Это все бесполезно, нерационально, так нельзя. Нельзя отвлекать людей от жизненных физических потребностей. Все, что не связано с физическими потребностями, с осязаемым, плохо. Радость – грех. Сегодня порадуешься, завтра поплачешь.
Бабка жгла в печке книги деда. Зачем потом завелись в страшном количестве книги у нас - в благополучной советской городской квартире рядом с хрусталем? – потому что их жгли поколением раньше в страшной голодной русской деревне.
Не было там счастья. Его вообще кто видел? Нет его. Вот картошка уродилась – и то счастье.
Вечная привычка рассчитывать на себя. Зачем огород? Зачем дача? Затем. Никому верить нельзя, только себе. Сам себя не прокормишь, никто не прокормит.
Нельзя выбрасывать вещи. Вещи нужны на черный день. А он настанет. Непременно настанет. Он и не проходил. Вам всем показалось. Жизнь в вечном ожидании смерти, краха, трагедии. Вечная готовность к жертве, голоду, холоду, разрушению. «Я живу в ожидании краха, унижений и всяких утрат…»
А как иначе?
Нельзя тратить ресурсы. Лишние дети – лишние рты. Не выкормишь потом. Это сейчас хорошо, а потом – а вдруг. А трагедия будет, мы знаем, она еще и не закончилась толком. Оттого так нас мало – третьего поколения.
У второго послевоенного поколения, да и у третьего тоже - дикая привязанность к собственности. Нечеловеческое желание оградить, пометить свою территорию, неумение делить и делиться. Отнимут, растопчут. Если не твое, значит, ничье, значит, заберут. Нужно оградить, отметить. Это не вопрос жадности, это выживание. Зачем тебе лишняя земля, зачем квадратные метры, зачем однушка про запас? Затем, чтоб была. Потом посадить картошку, продать, сдать, поселить внука. Потому что дальше будет хуже, надо запасаться.
Зачем магазины золота в захолустье? Прабабка продала сережки и хрусталь и купила хлеба, поэтому дед выжил. Нужно золото и хрусталь. И однушка. Потом обменяем на батон и выживем.
Наличие бесполезных умений. Закатывать банки, копаться в холодной мокрой земле, делать фарш, потрошить и ощипывать курицу. Еда должна достаться тяжело. Это правило. Легкая еда – не еда.
Мы только-только начинаем осознавать и проговаривать в себе этот недавний мир, мы еще живем в нем. Наш коллективный ад, наше общее средневековье. Какое там тысячелетье на дворе? Не знаем, как у вас, у нас намедни только заканчивается 15-й век. Мы еще там.
Мы через одного оттуда - из серых домов с погребами, из тьмы, из ужаса, голода, из непроговоренного, скрытого, тайного. Там нелепые смерти, там неоплаканные трупы, там загубленные судьбы, там нет ни надежды, ни веры. Там только выживание. Оно не отпускает и просто так не отпустит.
Как страшно оборачиваться, правда? Будто Содом и Гоморра горят за спиной.