200 лет назад, 9 ноября 1818 года родился Иван Сергеевич Тургенев
Тургенев был богат, красив, умен, добр, образован и талантлив — настоящий баловень судьбы; мало кого из русских писателей фортуна осыпала такими дарами. Однако не поворачивается язык назвать его баловнем и счастливчиком, потому что для счастья всего этого, получается, мало.
Текст: Ирина Лукьянова, фото предоставлено М. Золотаревым
Исковерканная юность матери его, Варвары Петровны Лутовиновой, аукнулась ему тяжелым детством. Ненужная матери, некрасивая, но сильная и самолюбивая, она долго сносила издевательства пьяницы-отчима, и в 16 лет, после смерти матери, осталась полностью в его власти на долгих семь лет. Однажды, будучи в очередной раз заперта им на ключ в каморке, она вылезла в окно и убежала к своему дяде Ивану Ивановичу в его имение Спасское-Лутовиново — просить приюта. Дяде, скупцу и деспоту, она тоже была не очень нужна, однако он принял племянницу и три года с ней бранился. Дядя умер, не успев лишить ее наследства, как собирался, и Варвара Петровна оказалась обладательницей огромного состояния — несколько деревень в разных губерниях, 5 тысяч душ — целая империя, во главе которой встала она — властная, деспотичная, не простившая миру ни одной из своих обид. Хозяйка она была хорошая, заботилась о том, чтобы имение процветало, мужики были сыты и одеты; порядок наводила железной рукой.
Поручик Сергей Николаевич Тургенев был моложе Варвары Петровны на шесть лет — той уже стукнуло 28. Он был очень беден и очень красив; на портретах он похож на падшего ангела с печальным взором. Варвара Петровна, сумрачная круглолицая брюнетка, была некрасива, но умна и богата. Отец умолял Сергея жениться на Лутовиновой; тот женился. В семье Сергей Николаевич держался отстраненно; романов своих не скрывал (один из них описан в автобиографической "Первой любви"; прототипом Зинаиды стала Екатерина Шаховская, в которую был влюблен 15-летний Иван. — Прим. авт.). Троих сыновей — старшего, Николая, среднего, Ивана, и младшего, Сергея, — воспитывал по-спартански: ранние подъемы, обливание холодной водой, бег вокруг столба на веревке... Отец изредка дарил сыновей рассеянными ласками; воспитанием занималась мать — и воспитание это было жесткое. Тургенев вспоминал, что его секли чуть не каждый день, за все подряд. Однажды, когда мать его выдрала вообще непонятно за что — сказала "сам знаешь", — он решил бежать из дома ночью и попался в коридоре немцу-учителю. Учитель поговорил с матерью, и мальчика оставили в покое.
Мать распоряжалась в своем "государстве", как древняя царица: завела себе "министров двора" и скорохода, которого отправляла за 60 верст пешком с пустяковой запиской, могла сослать в дальнюю деревню на исправление гонца, принесшего дурные вести, не разрешала служанкам выходить замуж... Все это внушало Ивану такое отвращение, что он дал себе "аннибалову клятву" бороться с крепостничеством.
Письма к сыну сохранили любопытные суждения Варвары Петровны, живой слог и неповторимую интонацию — с внезапно выскакивающими среди предложения страстными восклицаниями "но!" или "нет!"; интересные отзывы — так, когда сын прислал ей свою поэму "Параша", она отписала ему радостно: твоя "Параша" пахнет земляникой...
Николай и Иван все-таки пошли против материнской воли, и оба из-за женщин: Варвара Петровна не одобрила ни женитьбы Николая на немке-камеристке, ни влюбленности Ивана в "ведьму" Виардо и рассорилась с обоими. В ее предсмертных записках Иван нашел строки: "Матушка, дети мои! Простите меня! И ты, о Боже, прости меня, ибо гордыня, этот смертный грех, была всегда моим грехом". При жизни своей матушка требовала полного подчинения, ослушников лишала денежного содержания. На просьбу выделить имение или прислать денег могла ответить жестокой шуткой — так, Николаю вручила пустой лист бумаги вместо благословения на брак, а Ивану прислала за границу вместо денежной помощи посылку, набитую кирпичами.
И тем не менее в Спасском-Лутовинове была своя прелесть. Был домашний театр, были музыкальные вечера, был нарядный усадебный дом с огромной библиотекой, аллеи, пруд, мельница, поля — и прекрасный сад, полный укромных местечек, где можно отойти душой. И дивный "врачующий простор" родных мест. Даже когда случайно проезжаешь мимо — эти зеленые холмы и перелески, подернутые утренним туманом, эти живописно разбросанные по ним деревни, эти капли земляники в лесу у обочины все так же заставляют замирать сердце, вспоминать стихи и сочинять длинные-предлинные описания природы, которые школьники так не любят даже и у Тургенева.
А все потому, что это надо сначала видеть — а потом радостно узнавать в каждой детали, так любовно и бережно сохраненной памятью и зафиксированной безошибочным пером.
УЧЕНИЕ
Детей учили хорошо. Родители сами много читали, дома была огромная библиотека на разных языках, детям брали учителей-иностранцев. Когда Ивану было 4 года, семья ездила за границу — на собственных лошадях, в своей карете, в сопровождении домашнего доктора Берса (отца Софьи Андреевны, жены Толстого). Тургенев с детства говорил и читал на английском, немецком и французском. Отец требовал, чтобы сыновья писали журналы (дневники); журналы отсылали ему, он присылал комментарии и замечания.
Затем детей отвезли в Москву и отдали в пансион Вейденгаммера, откуда через год перевели в пансион Краузе. Ивану легко давались языки, он полюбил литературу, много читал, начал писать стихи. После пансиона подросшие Тургеневы готовились к поступлению в университет с домашними учителями; Иван выдержал сложнейшие вступительные экзамены и большой конкурс (выражаясь современно — почти семь человек на место) и поступил на словесный факультет Московского университета. В это время там учились Герцен, Огарев, Белинский, некоторое время и Лермонтов; там Тургенев заинтересовался немецкой философией, там познакомился со Станкевичем, с которым близко сошелся позднее. В университете он проучился недолго: старший брат поступил в военное училище в Петербурге, и Иван перевелся в Петербургский университет, поближе к брату.
В Петербурге он некоторое время слушал лекции Гоголя (о которых отзывался иронически), познакомился с Жуковским; написал романтическую поэму "Стено", которую показал своему профессору Плетневу, другу Пушкина. Плетнев поэму раскритиковал, но заметил, что автор ее не лишен таланта. У Плетнева юноша однажды случайно столкнулся в дверях с Пушкиным; встреча была мимолетной и единственной. Пушкин вскоре погиб, а Тургеневу, который его боготворил, через много лет достался от сына Жуковского таинственный пушкинский перстень-талисман.
В Петербурге же Тургенев сошелся с Тимофеем Грановским, студентом-историком, будущим блестящим лектором; долгие часы они обсуждали поэзию и философию; Иван стал задумываться о философии как предмете изучения. Получив степень кандидата, он приехал домой на каникулы, а затем отправился учиться философии в Германию.
Семья к этому времени пережила два тяжелых удара: умер Сергей Николаевич, умер и младший из трех детей, 15-летний Сергей, страдавший эпилепсией. Траур безутешной вдовы был вычурным и демонстративным, а Иван, молодой, веселый, счастливый, с трудом выносил и домашнюю атмосферу, и привычки милой старины. Современники вспоминали, что он охотно дурачился, смешил окружающих; подолгу пропадал на охоте, слонялся по лесам, ночевал в крестьянских избах; так понемногу собирались наблюдения, из которых выросли "Записки охотника".
ЕВРОПА
В Германию он отправился на пароходе "Святой Николай"; ночью начался пожар, поднялась паника. Тургенев умолял матроса взять его на спасательную шлюпку и обещал 10 тысяч рублей; злые языки сплетничали потом всю его жизнь, что он распихивал женщин и детей и вопил: "Спасите меня, я единственный сын у матери". Пожар этот описан им в очерке "Пожар на море", который он незадолго до смерти продиктовал Полине Виардо. Там — кстати, без малейшей рисовки — рассказано, как юный Тургенев отдал сюртук и сапоги промокшей до нитки, босой и полураздетой жене Тютчева, которая плыла на том же пароходе с четырьмя детьми, и сам остался босым и раздетым.
Главным содержанием его берлинской жизни стало участие в философском кружке Станкевича, у которого учились Белинский, Герцен, Грановский, Бакунин, — это был не только научный, но и дружеский круг. Изучение Шеллинга и Гегеля позволяло разобраться в законах жизни, социума, истории, определиться с взглядами на развитие русского общества; все эти вопросы были предметом постоянного обсуждения в кружке: смена эпох, надлом времен уже обозначился, и участникам кружка — еще заставшим Пушкина, Жуковского, Гоголя — предстояло создавать новые смыслы и искать новые пути развития литературы и общественной мысли.
Он съездил в Россию, откуда пришли плохие новости: сгорел дом в Спасском-Лутовинове — родной, с анфиладой комнат и любимой библиотекой. Мать, вопреки ожиданиям, не удерживала сына дома — дала денег на поездку в Италию. В Риме он встретился со Станкевичем, вместе с ним бродил по музеям, любовался работами Микеланджело. Станкевич был очень болен, чувствовал себя плохо — и вскоре после отъезда Тургенева в Германию умер. Смерть наставника все его друзья и последователи, в том числе и Тургенев, переживали тяжело; черты Станкевича мы находим в образе Покорского в "Рудине". Собственно, "Рудин" и есть память о философских кружках — времени становления тургеневской мысли и таланта. Сам Рудин похож на Михаила Бакунина, другого члена кружка Станкевича.
С Бакуниным Тургенев сошелся очень тесно, они даже жили вместе: Бакунин пригласил друга к себе в имение Премухино. Туда, к Бакуниным, Тургенев, окончивший курс в Берлине, сбежал от матери после печальной истории с Авдотьей Ивановой.
ЛЮБОВЬ
Авдотья была прелестная швейка, которая влюбилась в молодого и красивого барина и забеременела от него. Иван изъявил готовность на ней жениться, но рассвирепевшая Варвара Петровна выслала швейку в Москву. Там у Авдотьи родилась девочка Пелагея — единственное дитя Тургенева. Девочку у матери отняли, отправили в деревню, где она прожила до 8 лет, занимаясь грязной работой и снося постоянные унижения. Тургенев, поссорившись с матерью, уехал в Премухино, к Бакунину. Одна из сестер Бакунина — Татьяна Александровна, девушка умная, начитанная, с возвышенным складом ума, — полюбила Тургенева, а он — ее. Однако любовь ее была требовательная, строгая; она возводила возлюбленного на немыслимую высоту — я поклонялась вам как Христу, написала она в одном из писем... Тургенев не выдержал такого накала и ответил: "Послушайте — клянусь Вам Богом: я говорю истину — я говорю, что думаю, что знаю: я никогда ни одной женщины не любил более Вас — хотя не люблю и Вас полной и прочной любовью". Может быть, отсюда, из этих ранних историй несбывшейся любви, берет начало традиционная тургеневская коллизия — русский человек на рандеву: любовь заставляет брать на себя ответственность, к которой герой не готов, — и умная, строгая, чистая девушка остается разочарованной.
Сам он, полностью зависящий от прихотей матери, едва ли мог взять на себя ответственность за другого человека. Так и герои его мало что могут предложить строгим девушкам и оказываются не героями, даже не сильными мужчинами, а обыкновенными людьми, не очень-то знающими, что и с самими собой делать...
ПОЛИНА И ПОЛИНА
В январе 1843 года Тургенев пошел служить в Министерство внутренних дел; начальником его был Владимир Даль. Ведомство Перовского готовило основания для крестьянской реформы, так что Тургенев мог заниматься тем, что ему было по сердцу.
В том же году состоялись еще две судьбоносные встречи. Первая — с Белинским, который одобрил поэму Тургенева "Параша" и стал другом Ивана Сергеевича на много лет (Тургенев даже крестил его сына). Белинский ввел его в круг Некрасова, под влиянием которого Тургенев стал отходить от романтических увлечений юности и повернулся к реализму. Долгие разговоры с Белинским помогли Тургеневу найти свою дорогу в прозе — и уже конец 40-х годов ознаменован появлением пьесы "Месяц в деревне" и публикацией отдельных рассказов, из которых потом сложились "Записки охотника".
Вторая судьбоносная встреча — с Полиной Виардо, французской певицей, пение которой современники описывали как совершенное, несравненное, необыкновенное. Может быть, больше всего Тургенева и привлекало в ней это несомненное божественное начало — не внешность (Виардо была некрасива), не склад характера (она была чужда сантиментов, практична, эгоцентрична), а именно чудо таланта, свидетельство богатства, глубины и сложности души. Любовь Тургенева к Полине Виардо была рыцарским служением — безответная, бескорыстная, постоянная, может быть, именно потому и постоянная, что обреченная с самого начала: Виардо была замужем и не собиралась расставаться с мужем. Уже сейчас в его произведениях возникает постоянная тема: любовь — это не счастье, "любовь вовсе даже не чувство; она — болезнь, известное состояние души и тела", болезнь тяжелая и мучительная.
Он еще несколько раз влюблялся — и чудесные женщины готовы были соединить с ним судьбу. Сестра Льва Толстого Мария Николаевна говорила в старости, что, если бы Тургенев решил иначе, она, может быть, и в монахини бы не ушла; Ольга Тургенева, родственница столь далекая, что почти однофамилица, любила его искренне и просто — но он стремительно остыл, не успев загореться. И красавица Феоктиста, выкупленная им из крепости у родственницы за сумасшедшие 700 рублей, не удержала его возле себя. И поздняя любовь его, актриса Савина, готова была выйти замуж, — но и здесь он отступился, отошел в сторону, может быть, потому, что не имел опыта семейного счастья, душевной близости — умел жить в одиночестве, обреченности и вечном напряжении неразделенной любви. И не знал, что делать со взаимной любовью... Он так и провел всю жизнь "на краешке чужого гнезда" — не то другом семьи, не то приживальщиком, следуя за своей Полиной как нитка за иголкой, и растил ее дочерей, любя их, кажется, больше, чем собственную дочь, выполняя какие-то мелкие поручения, пристраивая в печать романсы, написанные возлюбленной, собирая приданое ее дочерям.
Дочь свою он решил увезти из России, где ей, незаконнорожденной, были уготованы сплошные унижения. Попросил Виардо за определенную сумму взять девочку под опеку — и выдернул ее, как морковку, из привычной среды, и переименовал в Полину, и пересадил в другую, велев любить и почитать мадам Виардо. Девочка отца видела мало, скоро разучилась говорить по-русски. В пансионе отмечали ее строптивость; к Полине Виардо она питала не благоговение, как надеялся Тургенев, а неприязнь. Она выросла совсем чужой; вышла замуж за некоего Брюэра, управляющего стекольной фабрикой. Брак оказался несчастливым, муж разорился; у нее было двое детей, оба они не оставили потомства, и род пресекся.
Воспитание Полины—Пелагеи стало причиной серьезной ссоры Тургенева с Толстым: Тургенев рассказывал, что девочке выделяют некоторую сумму на благотворительность, а гувернантка дает ей штопать одежды бедняков. Толстому это показалось ужасным лицемерием, Тургенев вознегодовал — в запальчивости оба наговорили друг другу невозможных мерзостей, едва не подрались на дуэли и расстались на долгие семнадцать лет. Но потом — потом немолодой уже Толстой написал Тургеневу письмо с предложением помириться, и Тургенев с радостью откликнулся.
Тургенев вообще много ссорился с друзьями — мнительному Гончарову показалось, что он стащил у него сюжет романа. На Достоевского он написал вместе с Некрасовым некрасивую эпиграмму — и не упускал случая подтрунить над болезненно самолюбивым писателем. С Некрасовым рассорился из-за статьи Добролюбова о "Накануне" — и покинул "Современник".... Но при всем этом они умели ценить талант друг друга независимо от личных отношений — и находили в себе душевные силы мириться, просить прощения, говорить друг другу добрые слова, понимая: то, что их объединяет, больше и важнее, чем то, что разъединяет.
"ЗАПИСКИ ОХОТНИКА"
Уже в 1845 году он вышел в отставку и занялся литературой. С его заграничных поездок в 40-х годах начинается его знакомство, а затем и дружба с европейскими литераторами. Тургенев, по сути, стал связующим звеном между русской и европейской культурой, знакомя русских читателей с французской литературой, французов — не только с русской, но и с другими литературами. Сам Тургенев стал известен европейскому читателю с "Записок охотника"; поговаривали, что на Западе считают, что именно из-за этой книги крепостное право пало.
"Записки охотника" стали появляться постепенно, один за другим, в разделе "Смесь" журнала "Современник". Общее название для серии очерков и рассказов придумал Иван Панаев. Уже с первых очерков стало понятно, что в русской литературе появился новый и мощный талант, что в нее вошла новая тема, что открыты новые пути художественной прозы. Это не столько рассказы о крестьянах, о "русских типах", сколько разговор о людях — бесконечно интересных и разных, об их сложных отношениях друг с другом, о дивной природе, в гармонии с которой они существуют, — и о вывихнутых, нечеловеческих условиях крепостного права. Тургенев не произносит обличительных речей — просто показывает, и всякий внимательный читатель видит: крепостное право врезается в эту жизнь, как железные оковы в живое тело, калечит ее, уродует, обессмысливает. Когда рассказы были собраны вместе и вышли двухтомным изданием в 1852 году, цензоры не поверили, что каждый из рассказов уже проходил цензуру как отдельное произведение. Они специально сверяли тексты, чтобы убедиться, что автор не внес никаких дополнений и исправлений: собранные вместе, рассказы стали перекликаться друг с другом, усиливая эффект и придавая главной теме мощное симфоническое звучание. В цензурный устав даже пришлось внести изменения, требующие рассматривать сборники ранее публиковавшихся рассказов заново, как целостные произведения.
А по сути ведь "Записки охотника" — это просто записки, наблюдения, что вижу — то пою; беда в том, что так устроена жизнь, что простое ее честное описание звучит как антиправительственная прокламация.
В том же, 1852 году умер Гоголь. Смерть его и молчание по этому поводу в печати потрясли Тургенева, ясно понимавшего место Гоголя в русской литературе. Он написал некролог, где называл Гоголя великим — неслыханная дерзость во времена, когда великими называть можно было разве что царей и полководцев. В Петербурге некролог запретила цензура; Тургенев напечатал его в "Московских ведомостях", за что — по высочайшему повелению — был арестован на месяц. Под арестом он написал "Муму", хрестоматийный ныне, мучительный рассказ о свободе, приходящей только через смерть лучшего, что есть в человеческой душе.
За арестованного Тургенева заступались многие — особенно Алексей Константинович Толстой; в конце концов по хлопотам друзей освободили и выслали в Спасское.
РОМАН
50-е годы — жизнь на два дома: летом в имении, зимой в столице. Он копит впечатления и публикует небольшие повести, а с 1856 года с выходом "Рудина" начинается Тургенев-романист.
Зрелая литература не может не дать романа; русская литература подбиралась к нему медленно, путем долгих поисков. Тургенев дал роману новую жизнь и новую форму, обогатив не только русскую литературу, но и европейскую, показав ей, что роман не обязан быть дотошным, рыхлым, бесконечно длинным, что он может быть элегантным, подтянутым и сосредоточенным, каким и стал европейский роман после Тургенева.
Этот новый роман короток и лишен конкретной фабулы — он скорее всматривается в людей, чем рассказывает историю. Оттого так трудно и бессмысленно пересказывать "Рудина", или "Отцов и детей", или "Накануне": кто-то приезжает и уезжает, кто-то о чем-то с кем-то разговаривает — и кончается-то неопределенно — дурацкой и нелогичной случайной смертью Базарова, потерянностью Рудина, исчезновением Елены... Смыслы здесь задаются не фабулой, а подтекстом, перекличкой лейтмотивов, как в "Дыме", сочетанием сатирической заостренности и лирической стихии. Тургенев устраняет из романа многословного, рассуждающего, объясняющего автора; он показывает, а не навязывает. И убирает свою авторскую позицию до такой степени, что всякий раз становится мишенью для критики с обеих сторон — и с той, что считает, что автор глумится над новым героем, и с той, что считает, что он неоправданно его превозносит.
Тургенев в построенном им мире не демиург, как Толстой, не режиссер, как Достоевский, а внимательный наблюдатель, оператор с камерой; только по тому, какой он берет фокус, что решает нам показать, мы и можем судить о его авторской позиции.
Тургенева больше всего занимает герой и его отношения с жизнью и временем. Время уходит, жизнь выпихивает героя; строгая и чистая женщина внимательно смотрит на него, ожидая ответа — и автор ищет ответ вместе со своим героем: чем жить, когда жить нечем? Что делать, когда, что ни делай, ничего не выходит? Он не выносит приговоров — он наблюдает, сострадает, думает и задает читателю вопросы. Может, оттого у него герои и гибнут так бездарно, что нового героя, еще не родившегося в жизни, он уже увидел? Вопросы, которые время только собирается поставить, он уже угадал? А ответы на них еще не созрели, их и не разглядеть — и что делать с таким героем? Только уморить его случайной заразой, услать в чужую страну. Только потом, потихоньку — он вообще не любил никаких резких движений, никакого радикализма — он стал писать: нужно постепенно возделывать свой сад, свое поле, делать жизнь лучше вокруг себя. Но эти ответы уже казались обществу недостаточно радикальными, а власти — чересчур радикальными.
Он не знал правильных ответов. В его знаменитом "Пороге" оба голоса — авторские голоса. Дура или святая девушка, которая готова на преступление ради великого дела. И дура, и святая, — а как правильно? Тургенев одним из первых увидел нарождение новых героев — не рефлексирующих и мягких, как он сам и его череда лишних людей, а жестких, уверенных, знающих, что делать, — восхитился и ужаснулся одновременно. Потому народник Якубович писал, что Тургенев "служил революции сердечным смыслом своих произведений", а Герман Лопатин говорил о его "Нови": "Он знал, что мы потерпим крах, и все же сочувствовал нам".
С середины 50-х Тургенев жил в Париже, затем уехал в Англию, потом в Германию, потом в Италию; потом стал наезжать в Россию на лето, когда жил в Спасском. 60-е дались ему трудно. Отношения с "Современником" были разорваны из-за статьи Добролюбова "Когда же придет настоящий день?", посвященной роману "Накануне". Принято считать, что Тургенев испугался радикального политического прочтения романа — на самом же деле он протестовал против социологизации его, превращения художественного исследования в социологическое. По сути, он поставил Некрасова перед выбором: или критики-демократы, или я; Некрасов предпочел пожертвовать одним из авторов, но сохранить общественно-политическое лицо издания. "Отцы и дети" вызвали жесточайший раздор среди критиков: Писарев увидел нового прекрасного героя, а Антонович — пасквиль на демократическую молодежь.
Тургенев все чаще задумывался о том, как мало он знает о жизни и смерти, как мало понимает, как мало зависит от человека; отсюда его интерес к мистике, к таинственному и необъяснимому. И этот загадочный Тургенев в "Собаке" или "Кларе Милич" хотя и менее известен, менее читаем, но едва ли менее интересен, чем твердый реалист, тонкой кистью живописующий орловскую природу, или вдумчивый мыслитель, пытающийся угадать пути развития общества. В том, что касается фундаментальных основ жизни, он предельно честен с собой, друзьями и читателями: он не боится признаться, что отчаивается, что боится смерти, что устал от жизни; честность эта иногда смущает его друзей, внушая им чувство неловкости.
ДОБРЫЙ ВЕЛИКАН
Тургенев 60–80-х помнится мемуаристам как высокий красавец, седовласый великан с добрыми глазами, безукоризненно вежливый, воспитанный, необыкновенно начитанный, мягкий. Но не всегда он был мягок: однажды категорически отказался мириться с давним своим врагом Катковым. Он близко сошелся с французскими писателями — Флобером, братьями Гонкур, Мопассаном, Золя, Доде; известны знаменитые "обеды пятерых", на которые он являлся с книжками и бесконечно рассказывал французским друзьям о русской и мировой литературе.
В 1878 году Тургенева избрали вице-президентом на международном литературном конгрессе в Париже, в 1879-м дали степень почетного доктора права в Оксфорде — все за те же "Записки охотника", за вклад в защиту прав человека, сказали бы сейчас. Со временем и на родине, где до сих пор говорили, что Тургенев из своего далека плохо понимает русскую жизнь (а Достоевский даже вывел его в виде отвратительного Кармазинова в "Бесах"), начинают понимать, сколько он сделал для русской культуры. Торжественные чествования, полные залы народа, рукоплескания. Время примирения с друзьями-врагами, ощущения, что делается общее дело, — особенно мощным и ясным это понимание было в 1880 году, во время Пушкинских торжеств, в подготовку которых Тургенев вкладывал все силы. А сил уже оставалось мало: мучила подагра, при ее приступах он мог ходить только на костылях. Радость пушкинского праздника заставила его задуматься о переезде в Россию насовсем, но цареубийство в 1881 году и резкое изменение политического климата поставили крест на этих планах. Он был тяжело болен: полтора года его мучил рак спинного мозга, лишая возможности ходить, сидеть, писать — так что последние свои произведения он диктовал Полине Виардо. Те, кто посещал его в Париже, рассказывали, что великий писатель умирает в одиночестве, в тесной комнатушке, под которой без конца гремит музыка — Виардо дает уроки. А он говорил — нет-нет, комнаты тут везде маленькие, а музыку эту я люблю... Нет-нет, мне хорошо одному, я люблю одиночество.
Его последняя большая работа, "Стихотворения в прозе", — опять новое слово в литературе. Крохотные шедевры, созданные на путях синтеза поэзии и прозы, намеченных Пушкиным и Гоголем; короткие лирические записи — когда фабульные, когда нет, совершенные по композиции, с отточенной мыслью... Русский язык слушался его, как волшебный инструмент в руках виртуоза. Отсюда, должно быть, его размышление о языке: ну не может бездарный, рабский, ни на что не способный народ создать такой инструмент. "Честности, простоты, свободы и силы нет в народе — а в языке они есть... Значит, будут и в народе", — писал он в одном из писем в 60-х — и перед смертью повторил: "Нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу".
Перед смертью звал к себе семью Виардо, близких, пытался их обнять. "Прощайте, мои милые, мои белесоватые", — сказал последнее, уже заглядывая за пределы, в которые не проникает человеческий взгляд. Умер — и лицо его стало спокойным, мирным — может быть, потому, что отмучился — или увидел ответ на загадку, которую всю жизнь пытался отгадать.