Месяц назад мне довелось посетить образовательный семинар, организованный администрацией города Гатчины для экскурсоводов по тематике войны и оккупации на территории этого города и прилегающего к нему района. Стоит отметить, что узнал я о мероприятии совершенно случайно, потому как ни в каких СМИ и соцсетях, кроме никем не читаемой ведомственной странички в сети, никакой информации о нём не было.
Одним из докладчиков выступал местный краевед, занимавшийся сбором материалов об оккупации Гатчины ещё с конца 80-х годов. Рассказывая о лагерях на территории города и деятельности айнзацгрупп, он несколько раз приводил индивидуальные примеры гуманного отношения немецких солдат к местному населения. Причём в тоне этих упоминаний безошибочно читалось стремление подчеркнуть эти факты как некую важную деталь, важную оговорку, без которой всё остальное повествование не может считаться полным или даже правдивым. Порой доходило до повторения рассказанных ранее историй, и фраза "не все немцы были садистами, не стоит так считать" звучала одним из основных пунктов доклада. И в тот момент я поймал себя на мысли, что слышу я подобные вещи далеко не в первый раз.
Впервые я познакомился с подобными историями много лет назад, как в живых пересказах родственников переживших оккупацию людей, так и в опубликованных в интернете воспоминаниях. Тогда это выглядело не более, чем сбоем в матрице или легко объяснимым исключением из чёткого и непреложного правила. Позже я столкнулся с подобным в нескольких книгах о войне, но тогда это можно было списать на предвзятость авторов вроде Юрия Озерова, некритично воспринимающих мемуары немецких солдат и имеющих зуб на Советскую власть. Иные популярные в сети авторы готовы немцам простить любой геноцид за пару умилительных фотографий деревенских мужичков, пляшущих под губную гармошку Ганса у вновь открытой деревенской церкви. Несколько лет назад я видел рассуждения на эту тему в интервью и статьях отца Вячеслава Харинова, которого я очень уважаю как большого подвижника в деле сохранения памяти о войне. Однако и тогда я решил, что столь повышенное внимание к этой теме было обусловлено его священническим саном и долгом христианского пастыря искать любовь и человечность в самых падших грешниках. Но когда летом я подробно побеседовал с блокадницей, на долю которой выпало столько причинённого немцами горя и которая тем не менее не преминула дважды или трижды повторить мне историю о добром немце, подчёркивая, что "немцы разные бывали", я понял, что имею дело не с изолированными инцидентами или идеологическим поветрием, но чем-то гораздо большим и глубоким.
На первый взгляд, с точки зрения контекста и статистики гитлеровской войны на уничтожение, а также общемировой практики конфликтов столь высокой степени жестокости, подобного феномена просто не может быть. То есть если в литературе о Холокосте можно встретить упоминания о добрых немецких солдатах, они ни в коем случае не принимают значения статистически важных исключений, которые заслуживают оборота "и всё же". Более того, если читать воспоминания немцев и прочих европейцев об оккупацией Красной Армей, которая была как минимум более гуманной, то подобных примеров в них можно найти намного меньше, и они гораздо реже подаются в качестве некоего искупляющего/оправдывающего фактора. Откуда же берётся эта странная линза русского сознания, которая большой гиперболой выпячивает те факты, которые в лучшем случае заслуживали бы сноски на полях, и которые многие другие народы были бы склонны скорее умолчать исходя из понятных соображений создания контрастного образа врага, оттеняющего их собственные добродетели? Почему в памяти о войне постоянно прорывается этот настойчивый крик души, будто бы нам действительно надо знать эту сокровенную правду, которая едва ли не важнее остальных историй?
Скажу сразу, что ответа на этот вопрос у меня нет, поскольку он затрагивает настолько глубинные пласты истории, культуры и социальной психологии, что тянет на несколько докторских диссертаций. Однако несколько причин, или если говорить точнее, сопутствующих появлению феномена факторов, можно перечислить. Во-первых, в целом народ толком ничего не знает о войне и оккупации в особенности. С одной стороны, в советское и послесоветское время постоянно повторялись шаблонные фразы о "злодеяниях фашистов", но конкретными фактами и фотографиями они подкреплялись крайне редко, причём такими, чтобы шокировали и били наотмашь. Одна из лекторов на гатчинском семинаре особенно подчеркнула, что материалы Чрезвычайной Комиссии по расследованию преступлений немецко-фашистских захватчиков после войны широко не публиковались и цитировались редко и выборочно. Я не склонен видеть в этом некий идеологический умысел, и делалось это наверняка по той же причине, по которой Фейсбук закрывает картинки со сценами жестокости. Так или иначе, многие годы умолчания и пустых выхолощенных фраз нанесли громадный ущерб формированию народной памяти о войне и значительно исказили её настоящий образ. Впервые эту тему во всеуслышание поднял Дюков с его книгой "За что сражались советские люди", недавно была издана книга историка Егора Яковлева на ту же тематику, однако они несмотря на приличные по современным меркам тиражи, пока что остаются уделом специалистов. Ситуация в чём-то напоминает историю из дореволюционной России, когда воспитанные вроде бы в строго православном духе крестьяне в ответ на то, что есть Святая Троица, ничтоже сумняшеся говорили: "Святой Никола, Илья Пророк да Богородица", или что-то в этом духе. В итоге, при столкновении со статистически не репрезентативными, но яркими историями из жизни, даже самые правдивые, но размытые и невнятные общие фразы терпят поражение.
Во-вторых, учитывая масштабы нанесённой войной психологической травмы и понесённые до войны от собственного правительства страдания, чёткое разделение на чёрное и белое оказалось психологически слишком сложным делом для растерзанного двадцатым веком русского сознания, в отличие от многих европейцев. Потому поиск светлых пятен и переход с идейного на узколичностное измерение оказался естественным выходом из этого давящего хитросплетения. Однако при таком подходе рассматривания индивидуальных деревьев теряется лес, который всегда обязательно есть, будь он хоть и редкий да посечённый ураганом.
Стоит также добавить отсутствие свободных публичных дискуссий на эту тему, что в совокупности со спущенной сверху халтурной пропагандой привело к угасанию интереса к теме и даже отторжению от неё, что я испытал на собственном опыте. Когда 10 лет назад я сказал своим знакомым, что занимаюсь подготовкой экскурсий по блокаде, их реакция меня не просто удивила, но и слегка обескуражила. Нередки были случаи, когда вместо понятного и ожидаемого безразличия я встречался с граничащим с враждебностью недоумением: "Да что ты этой фигнёй маешься, да всех это давно достало, плавали-знаем, это когда толстая тётка что-то бубнит в микрофон, и тебя в 10 классе везут в какую-то пердь смотреть на заросший травой, никому не нужный памятник".
Ну и напоследок упомяну очень не любимый квасными патриотами фактор, а именно сосуществование в сознании многих людей начали конфликтующих друг с другом на разных уровнях стереотипов Запада, когда один и тот же человек может налепить себе стикеров про "можем повторить", а потом спросить меня, почему я не уехал в Германию или вообще на Запад, потому как там можно жить припеваючи. С одной стороны Гейропа, с другой - помимо евроремонтов, "Европейских кварталов" и "Европолисов" даже шаверму стали евро-кебабом называть. Русский человек и русская жизнь оказываются чем-то вечно догоняющим и стоящим в подчинённом положении, что не может не отразиться на размывании образа Врага и Иного, когда сознание буквально исторгает примиряющий образ "Доброго Немца" для сглаживания тлеющего глубоко внутри противоречия. Этот затрагивает далеко не все социальные группы, но на мой взгляд он имеет место быть и достаточно значим.
Я не могу утверждать то, что все эти факторы активно повлияли на формировании образа войны и "Доброго Немца", так же как и не могу подкрепить свои измышления статистикой. Пока это лишь заметки о наболевшем, написанные на коленке по дороге в аэропорт Хельсинки. Однако я надеюсь, что они станут приглашением к дискуссии, без которой мы так и не сможем понять, для чего жили и умирали наши предки, кто мы есть сейчас и куда движемся.