Наташа, сколько себя помнит – всю жизнь была толстой.
Сейчас она сидела молчаливо у окна. Дождь барабанил по крыше 17-этажки, холодная осень так и порывалась в приоткрытое окно.
На душе Наташи было что-то необъяснимое. Точнее то, что люди обычно называют чёрной пустотой. Одной рукой она стряхивала пепел от сигареты, в облупленную и местами потрескавшуюся пепельницу, а второй прошлась по складкам живота. Благодаря этой обтягивающей кофте и сгорбившейся фигуре – жир на животе ей показался в форме «сарделек».
Её мама была такой же – всё её детство. Точнее, всё началось с развода родителей. По-хорошему у Наташи и не было никогда ни друзей, ни подруг. Мама Наташи всегда говорила ей: самый лучший друг -- это мама, ведь она никогда не предаст, всегда будет рядом. Они часто любили долго сидеть на кухне и пить чай вдвоём. Эта традиция сблизила их еще со второго класса, когда Наташу не приняли одноклассницы в новой школе. Потом после школы – в техникум, а потом с работы – они вечером шли пить чай. Эта была церемония, переходящая из ужина, бог знает на сколько обычно затягивалась. Когда после рабочих сплетен говорить было не о чём и разговоры даже маломальские замолкали – они вдвоём смотрели телевизор. Чаще всего одни и те же передачи. У мамы Наташи не было подруг кроме своей дочери, а у нее в свою очередь не было никого кроме мамы. Это была очень сильная взаимосвязь, нарастающая годами. Мужчин в доме почти не было – кроме сантехников или курьеров и пару раз замеченных фотографий объектов желания дочери. После очередной маминой уборки со скандалами и допросами Наташа решила больше не обижать маму и не расстраивать. Само понятие «двойной жизни», как выразилась мама – Наташе было противно. Она не хотела быть плохой и меньше всего на свете она хотела ссориться с мамой.
Было такое ощущение, что это не поменяется никогда. Но.
Всё же перемены произошли.
Наташа очень хорошо помнила всё склоки и ссоры в стенах дома. Помнила, но старалась не припоминать вслух. Несмотря на то, что мама всеми силами старалась поднимать изо дня в день своё настроение и дочери их излюбленными вкусностями и приятной атмосферой дома -- Наташа понимала, что мать её душит. Душит её этой своей любовью. Едой. Постоянной едой. И это её вина, что Наташа теперь столько ест. А если становилось страшно, то ей «приходилось» подкладывать ещё половину порции. А страшно было частенько.
«Хрюшка, просто уродливая хрюшка» – так в глубине души она называла себя и её.
И большим и крупным комком обиды, жжения и слёз подступали к горлу, когда она рассматривала себя в зеркале. Круг становился цикличным – мама препятствовала диетам, а если таковые были, то рано или поздно либо она либо Наташа – срывались, затем страх, внутренний ад самосожжения и опять «заедания».
С мамой было плохо, а без мамы ещё хуже. Больше всего она ненавидела эти лица презрения в глазах прохожих, когда они вместе с приходом темноты выбирались на прогулку. Наташа как будто в каждом проходящем лице читала ухмылку и осуждение двух полных женщин, медленно гуляющих около леса.
Днём еще было в общем-то ничего, не так тревожно, а вот с возрастом под вечер творилось что-то невообразимое. Хотелось поменять себя, хотелось ненавидеть себя такую, хотелось бежать куда-то, хотелось кричать кому-то. Но бежать было некуда, а страх привычной схемы жизни уходил под утро, и так опять, до наступления темноты.
Мамы не стало сегодня утром. И ей было 62. Наташа долго не понимала, что произошло. В их «заначке» оставалась целая пачка любимого печенья. Когда та была съедена Наташа прокручивала мысль – чего больше – она любит или ненавидит эту полную женщину в застиранном халате.
Ненавижу – подумала Наташа, разломив последнее печенье над большой кружкой со сладким черным чаем.
