Ветер играл оторванным листком календаря за 31 октября, звезды приколоченные к небу электрическими гвоздями, плевались холодными лучами, указывая путь к цирку абсурда мертвых поэтов, сегодня ночью будет смертельно весело, сегодня ночеринка в стиле Хеллоуина, я абсурдный живой прозаик.
Мне позарез понадобился напарник женского пола, прихоть была сильнее меня. Я нашёл его, она долго не соглашалась пока я не похитил её бабушку и не пригрозил расправой, она любит её больше жизни и сразу согласилась, глупо было отпираться. Бабушка спрятана в надежном месте с моим надежным человеком, я всё продумал - я мастер похищений, шантажа и малой литературной формы прозы.
Мы молча шли по тёмным улицам серого города, ныряли в подворотни, выныривали в колодцах дворов и пересекали пустые детские площадки, редкие фонари освещали наши безумные лица, с нами был третий. Третий глухо ругался и сплевывал в темноту, пачкая в грязи дорогую обувь - эти ботинки ещё днём ходили по чистым коридорам Смольного, а сейчас они покорно тащатся в клуб Котельная, пути Господни неисповедимы. Это его женщина - мой напарник, это она - его пригласила, это он - не смог ей отказать и ни о чем не подозревая плетётся рядом. Убить его сейчас - значит выдать себя, впереди уже видна цель нашего маршрута, показываю напарнику портрет ее любимой бабушки, Третий придерживает её обмякшее тело, протирая лицо нашатырным спиртом, куча маленьких сигаретных огоньков на входе, улыбаясь, тихо проходим мимо и поднимаемся наверх по широкой деревянной лестнице, в зале играет приятная мертвая музыка, полумрак хорошо действует на нервы, мы спокойны и рассудительны.
Третий нежно кладёт моего напарника и свою любимую на скамейку, я осматриваюсь и заказываю три виски со льдом. Виски нет, льда нет, есть пиво. Берём три пива. Садимся за столик в углу. Я пью мелкими глотками, Третий выпивает свой стакан залпом и заботливо вливает в напарника половину её стакана, за нашим столом тёплая обстановка, в пепельнице медленно догорает портрет горячо любимой бабушки.
Танцуя подгребает девушка в цилиндре с улыбкой Мона Лизы и изящно изгибаясь до неприличия стройным телом, записывает в блокнот наши длинные не русские фамилии, скоро наш выход, ещё три пива. Молча пьём в той же последовательности, в тех же позах и дозах, Третьего аккуратно тошнит на белую рубашку в сине-белую клетку.
Справа от нас мужчина с густыми седыми волосами и бровями, делает дыхательную гимнастику Мюллера, сейчас его выход, он готовится, он на сцене, раскован и вульгарен, стихи - проза, стихи - проза, он умело жонглирует художественной речью, то повышая, то понижая голос- учитесь! Мы учимся, но мастерство приходит вместе с сединой на бровях, наши брови черны как ночь. Он гордо уходит под восторженный свист и оглушительные аплодисменты, по залу как гусеницы, ползают вульгарные слова и говорят его голосом, пива больше решительно не пьем.
За барной стойкой Никита - молодой талантливый поэт раннего депррессионизма с редкой бородкой и усами, мы его хорошо знаем, он мило беседует с приятной слегка скучающей девушкой, простреливая её на вылет своим леденящим душу взглядом, на нем тёплая вязаная шапка и наглухо застёгнутый пуховик, большая часть посетителей в футболках и легких джемперах, Никита приехал с севера и почему-то это сразу заметно, у него ледяной слог, ледяные стихи и ледяное сердце, круглые большие очки девушки ярко сверкнули в темноте и погасли, медленно покрывшись толстым слоем инея, лапша на ушах тоже кристаллизовалась, приняв неестественные для себя формы сталактитов.
На сцене резвятся музыканты, они только что пили вкусный и полезный чай из термоса за соседним с нами столиком, надо будет спросить какие добавки к нему они использовали, пиво уже совсем не катит. Если в творческом коллективе есть женщина играющая на флейте - это определенно успех, рядом со мной на скамейки лежит женщина, нам нужна только флейта, скоро наш выход, скорей бы.
Громко звучат наши громкие фамилии, нашатырный спирт и пепел бабушкиной фотографии поднимут на ноги любого, мой напарник встал, мы на сцене, яркий свет больно режет пьяные глаза, по сцене еще ползают чужие слова и звуки, в зале повис немой вопрос, касаемо нашего происхождения, Третий сидит за столом белый, как салфетка и глухо рыдает в одиночестве.
Прошло три минуты, странно, в нас почему-то не летят пустые бутылки и пепельницы, в зале гробовая тишина, так что даже слышно, как щёлкает затвор фотоаппарата, мертвые поэты - мертвы.
Уходим молча, как и пришли: деревянная лестница, огоньки сигарет, рассыпающиеся в темноте яркими искрами, детские площадки, колодцы дворов, подворотни, пустые темные улицы, с растущими в небо серыми домами. А где-то далеко-далеко, шипело, пенилось и пахло йодом и солью фиолетовое море, в садах росли невероятной красоты алые розы и девочка с нежно-голубыми глазами, тихо играла на флейте, белоснежные чайки, широко раскинув крылья, скользили косо по ветру.