В деревне не без участкового.

Колян сначала гнал самогон только для себя. Тихо. Без шума. В деревне об этом почти никто не знал. Но всё поехало в тот день, когда один сосед унёс от него бутылку "в знак благодарности". К вечеру о вкусе Коляна уже судачили на трёх улицах. Дом у него стоял на краю деревни, возле старой вишни. Листья с неё всё лето липли к крыльцу. Внутри пахло хлебной коркой, яблочной кожурой и чем-то крепким, тёплым. На подоконнике криво стояла стеклянная ваза, будто тоже всё видела и молчала. Сам Колян был парень видный...

Кривой звонок его велосипеда звякнул у сельсовета раньше, чем Алевтина успела набрать воздуху для жалобы. Он ещё не слез с седла, а уже понял: сегодня опять украли не то козу, не то совесть, и разбираться придётся ему. Тетрадь он открыл на ходу. Обложка была мягкая, залоснённая на углах, будто её не листали, а гладили от нервов. Алевтина стояла у ступенек, прижимая к боку авоську, и уже заранее дышала так, как дышат перед жалобой, которую ещё только собираются выложить. Медные волосы выбились из-под косынки, пятно йода на руке блестело, как старая монета...

В деревне Уткино тишина была только ночью. И то не всегда. Утром первым начинал орать петух Петька. Ор у него был такой, будто он не просто будил деревню, а лично объявлял войну всему живому. Хозяин Петьки, дед Емельян, петуха уважал, но иногда хотел собственными руками пустить его на суп. Не потому, что злился. Просто Петька орал с пяти утра и не признавал никаких выходных, праздников и человеческой совести. В то утро дед проснулся от странной тишины. Это было так неожиданно, что он даже сел на кровати...