Ляссе для мёртвого поэта

В прошлой главе мы познакомились с предками Платона Рябушинского и побывали на улице, где никогда не было правды. Рекомендую начать читать с самого начала истории. У книги, как и у человека, две биографии. Одна печатается внутри — её всякий читает с первого взгляда, как лицо; её сложил автор. Другая случается снаружи: кто купил, у кого стояла, чьи ногти скребли поля, в чьём доме её жгли или спасали. Эту, вторую, с первого взгляда не прочтёшь — её, как паспорт, полагается предъявлять. Про людей говорят: бьют не по паспорту, а по лицу...

В прошлой главе Платон Рябушинский допрашивает таинственную книгу, доставшуюся ему от умершего коллекционера Льва Гриневича и получает таинственный ночной звонок. Рекомендую начать читать с самого начала истории. Фамилию не выбирают — она выпадает, как книга с полки. Как судьба. Не ты её берёшь, а она тебя. Спать он так и не лёг. Под утро задремал в кресле, не сняв продранной кофты, уронив голову на грудь, — и очнулся в семь с той ватной, стеклянной ясностью, какая бывает после бессонницы, когда весь мир виден резче обычного, но и дальше, будто сквозь витрину...

В прошлой главе в руки к петербургскому издателю Платону Рябушинскому попадает таинственная книга, оставшаяся от умершего коллекционера Льва Гриневича. Герой уверен, что перед смертью старик оставил ему секретное послание... Продолжаем читать детективный роман Михаила Виноградова «Ляссе для мёртвого поэта». Допросить книгу нельзя. Её можно только выслушать — а это совсем другое ремесло, куда более старое и куда менее почтенное. Следователь давит, книга отпирается; но стоит перестать давить и начать...

Платон Михайлович Рябушинский проснулся оттого, что во сне был счастлив. Лучше бы свело ногу. Или руку. Или голову. Пробуждение от счастья — худшее из пробуждений. Во сне она ещё не ушла, в постели пахло сыром и её волосами, она смеялась над чем-то, чего теперь, наяву, он никак не мог вспомнить. От невозможности вспомнить, над чем же она так смеялась, ему стало так пусто, как будто из жизни вынули не Женю, а какой-то внутренний орган, без которого, оказалось, вполне можно жить. Только незачем. И, самое страшное, во сне она читала ему...