Вот уже и полдень на подходе. Хорошо бы - с тучей дождевой. Молодая с тяпкой в огороде На жаре замучилась с грядой. Поглядит, прищурившись, порою В бледную от зноя высоту. И опять сражается с травою – Злая, загорелая, в поту. Шорты жмут, и лифчик влажный тесен – Словно обруч сдавливает грудь. Кружит коршун высоко над лесом, Блещет солнце - белое, как ртуть. Ей бы бросить все, пойти на речку - Сбросить все, войти в нее нагой. И, расправив с наслажденьем плечи, Как русалке, скрыться с головой. Скрыться можно, но сначала дело, И упорства ей не занимать. Это ничего, что ноет тело. Тело подождет, ядрена мать!
Вот уже и полдень на подходе.
Хорошо бы - с тучей дождевой.
Молодая с тяпкой в огороде
На жаре замучилась с грядой.
Поглядит, прищурившись, порою
В бледную от зноя высоту.
И опять сражается с травою –
Злая, загорелая, в поту.
Шорты жмут, и лифчик влажный тесен –
Словно обруч сдавливает грудь.
Кружит коршун высоко над лесом,
Блещет солнце - белое, как ртуть.
Ей бы бросить все, пойти на речку -
Сбросить все, войти в нее нагой.
И, расправив с наслажденьем плечи,
Как русалке, скрыться с головой.
Скрыться можно, но сначала дело,
И упорства ей не занимать.
Это ничего, что ноет тело.
Тело подождет, ядрена мать!