Шевчук Александр Владимирович
Сейчас много народа летает на самолётах. Пассажирами, по служебным и личным делам. Кто в командировку, кто к маме в гости, кто на отдых в ближнее и дальнее зарубежье. Если место в салоне досталось возле иллюминатора, то можно смотреть на землю, расстилающуюся под крылом самолёта. При взлёте она замедляет свой бег, всё прямо на глазах уменьшается, и люди, и машины, и деревья, и дома. Если повезёт, и погода по маршруту полёта безоблачная, то с высоты полёта, так называемого эшелона, видно далеко. Но чаще земля прячется в дымке, квадраты полей, тёмные пятна лесов, нитки дорог, блестящие ленты рек размываются. А бывает, что земля и вовсе закрыта облаками. И тогда, после набора высоты и до самого снижения, пока самолёт не пробьёт облачность, пассажир видит однообразную, белую волнистую поверхность, верхнюю сторону облачного слоя. Синее небо над головой с набором высоты полёта становится темнее. И уже даже не голубое, и не синее, а ближе к фиолетовому. И слепящее солнце в вышине. Видны инверсионные следы встречных и попутных самолётов на этой трассе. Если повезёт, можно увидеть в небесах закат или рассвет. Иногда с высоты видны столбы и белые громады кучевых облаков. Из пилотской кабины самолёта вид, конечно, намного интереснее. Я сам несколько раз видел потрясающей красоты картину заходящего солнца или рассвет над землёй. Завораживающее зрелище приближающихся облаков, когда самолёт снижается. Его уродливая тень бежит по облакам, окруженная кольцевой радугой. Вот тогда ощущается скорость полёта. Особенно, когда лайнер окунается в облачную массу. Сначала белую, потом серую, потом, вообще не поймёшь, какая-то субстанция за лобовыми стёклами. И только перед землёй машина вываливается из облаков, а земля, вот она, рядом, стремительно приближается. Посадочная полоса, зелёные огни порога, вжикнули колёса шасси по бетонке, и только синий дымок от касания колёс. Полосу освободили, по рулёжке, и на перрон. Впереди машина сопровождения, большой аэропорт, трап подан, автобусы тоже.
Я преклоняюсь перед трудом лётчиков « большой авиации». Международные полёты, знание английского языка, знание самой машины. А в нынешнее время, это, как правило, «иномарка» (Боинг, Аэробус, Бомбардье или АТР), донельзя компьютеризированный борт, со «стеклянной» кабиной, вся документация в электронном виде. Я искренне восхищаюсь людьми, которые смогли всё это изучить и грамотно с этим управляться. Особенно, если это люди, которым около пятидесяти. Молодёжи легче, они давно с компьютером на ты. Вот только не оставляет меня ощущение, что скоро лётчик на большом лайнере превратиться в оператора летающего компьютера. Может, я ошибаюсь, и это просто непонимание шагающего вперёд семимильными шагами прогресса. Но когда какой-то продвинутый пассажир за рубежом смог из салона самолёта вмешаться в настройки бортового компьютера, то всё прогрессивное человечество малость задумалось. А где та золотая середина, на которой нужно остановиться?
Чего-то я отвлёкся. Вернёмся к земле, к земле вертолётчика. Какая она? И хоть планета, над которой мы летаем, у нас у всех одна – моя земля, «земля вертолётчика», совсем другая.
Начнём с того, что все полёты на вертолёте, ну процентов 90-95 выполняются визуально, то есть пилот вертолёта видит родную матушку-землю воочию. Расстояние до препятствий, которые обходишь (трубы ТЭЦ, вышки ретрансляторов), расхождение между воздушными судами, которые пересекают курс твоего следования, выдерживание линии пути, всё это оценивается глазами. Командир воздушного судна за соблюдение всех этих расстояний несёт ответственность. Да и высота полёта у нас, если облачность прижимает к земле, всего сто метров или сто пятьдесят, если летишь с подвеской. Когда облачность позволяет, мы конечно летаем повыше – метров двести пятьдесят-четыреста. Вот все эти высоты, это и есть высота, так называемого, птичьего полёта. Вы даже не представляете, сколько всего интересного можно увидеть с этой высоты. Тем более скорости у нас от ста километров в час, если идёшь с подвеской, которая не очень любит летать на скорости, и до двухсот – двухсот двадцати километров, если летишь без подвески. Вертолёт, всё-таки штука довольно тихоходная, это вам не рейсовый лайнер, а тем более, истребитель. Но зато вертолёт очень маневренный летательный аппарат, а в умелых руках, вообще способен творить поразительные вещи.
Так вот, если летишь не высоко и не очень быстро, земля предстаёт перед тобой во всей красе. Я уже писал про буйство красок осенней тайги, про заснеженные просторы бескрайней тундры, о спокойном и величавом великолепии гор, о неспешном беге северных рек. И в каждом полёте, в разные времена года, глазам вертолётчика открываются картины, от которых душа радуется и переполняется удивительным чувством удовольствия, что ты живёшь на земле, Земле людей.
Идёшь вдоль берега красавицы реки Печоры. Высота метров триста, подвеска идёт спокойно, ничто не отвлекает от созерцания. Видишь, как по реке уходит от погони лодка браконьеров. Катер рыбинспекции гонится за ней по пятам. Оба судёнышка маневрируют, оставляя извилистый пенный след на рыжеватой поверхности воды. С высоты полёта очень хорошо просматриваются отмели. И вот видно, как лихие рыболовы прут прямо на такую отмель. Но они хорошо знают реку, да и видимо у них на берегу есть свои, какие-то, только им ведомые ориентиры. Перед самой этой песчаной банкой, которую видно хорошо только сверху, рыбачки почти кладут свою лодку на борт и под углом, чуть ли не в девяносто градусов, уходят в сторону, а катер рыбинспекции, видимо об этой отмели не знает (может, не успел ещё выучить реку инспектор). И катер на полном ходу вылетает на отмель и замирает, как вкопанный. Либо винт срезало, либо выломало кормовой транец, видно, как мотор завернулся и задыми. А «рыбачки» сразу, сбросив ход и помахав ручкой, пошли дальше, по своим делам. Сверху смотреть на всё это, захватывающее зрелище. Нет, конечно, вертолёт ты пилотируешь, как положено, как говорится, «все стрелки собраны в кучу», но сам полёт не отвлекает тебя от картин, которые проплывают внизу.
А там есть на что посмотреть. Лоси переплывают реку, и ты думаешь: « Куда они полезли, река широкая, течение сильное, хватит ли у них сил дотянуть до того берега?».
Какой-то здоровенный мужик, в мохнатом тулупе, на краю болота, чего- то вошкается. Чего он там делает? Снижаемся, смотрим. А это и не мужик вовсе! Мишка-топтыгин занят своими делами, ягодами лакомится. Махает лапой, мол, валите отсюда, не мешайте. Снижаешься к буровой, а на краю болота два тёмных комочка выкатились из леса и замерли. Два любопытных медвежонка уставились на большой гудящий вертолёт. Появилась их мамаша и ударами лапы под задницу загнала их в кусты, как бильярдные шары в лузу. Нечего таращится, мало ли что у этих вертолётчиков на уме.
Весной, когда снег в тундре начинает сходить и появляются тёмные проплешины, нам уже легче летать над этими бескрайними просторами. Когда начинает сходить лёд с озёр, на них прилетают птицы. Смотришь сверху на озеро, а на нём пара лебедей. Потом видно, как лебёдушка сидит на гнезде. Потом, глядь, а уже маленькие комочки плавают за мамой по воде. Потом они учатся летать. Видно, как эта мелочь разгоняется по воде, трепыхая крыльями и помогая себе лапами. А потом, глядишь ты, уже летают над озером. Хочешь, не хочешь, учиться надо быстро. Скоро осень и предстоит им долгий перелёт на юг. Весенние, осенние перелёты гусей – только успевай уворачиваться.
А орлы?! Ну не нравится ему вертолёт. Орёл, он же хозяин неба! А тут какой-то конкурент выискался. Вот и заходит хозяин неба в лобовую атаку. А ты следи за ним, жалко же дурака! Уворачивайся, хоть с подвеской летишь, хоть без подвески. Засосёт его в движок или попадёт в лопасти. И ему гибель, и нам неприятности. А оно нам надо? На вертолёт Толика Каленского напал такой боец. Вынырнул откуда-то сбоку, и в атаку. А они не успели среагировать или увидели в последнюю секунду. Птица так и влепилась между движками, прямо над кабиной. Вертолёту ничего, а птичку жалко!
На землю смотришь не просто так, а всё время читаешь, как хорошо знакомую книгу. Вон, ручьи расходятся, это «Развилка», значит, точно идём. Вот эта петля реки точно под нами, значит мы точно на линии пути, и до точки осталось ровно двадцать километров, нас никуда не успеет снести. Рябь на воде озера и белые полосы, значит, ветер дует слева спереди, барашки пошли по воде, значит метров восемь в секунду, минимум. Штурман спрашивает: « Какой ты курс держишь? Я ведь говорил, пять градусов вправо». А нам нужно выйти на озеро Возей-ты. А вон, на горизонте зубчатая стена леса имеет ровную впадину. Вот эта впадина и есть нужное нам озеро. Его пока не видно, но я за свои слова отвечаю. И точно, выходим на озеро. Но этот ориентир только для хорошей погоды, когда виден горизонт.
В лес ударила молния, и он загорелся. И сразу в эфир: «Печора-район, я 21016! Азимут 260, удаление 55 километров, наблюдаю очаг лесного пожара, только разгорается. Передайте лесопатрулям!».
Иногда, в жаркую сухую погоду, лес может загореться от искр, летящих из выхлопных коллекторов локомотива грузового поезда. Экипажи вертолётов всё видят и докладывают о том, что происходит далеко от аэродрома. А почти вся наша жизнь вертолётная далеко от аэродрома. Наши аэродромы, это бетонные или бревенчатые щиты в два наката, на буровых или подбазах. Весь наш аэродром, это кусок земли, размером двадцать на двадцать метров. И флажки, красные и белые (летом) или ёлочки (зимой). А если у тебя есть допуск к подбору посадочных площадок с воздуха, то вообще не будет ни бетонных плит, ни брёвен, ни флажков, ни ёлочек, ни фонарей. Просто земля. Будь добр, сам найди себе площадку, куда ты можешь втиснуть свою «ласточку», или куда надо «заказчику». Сам с воздуха оцени её размеры, условия подхода, наличие препятствий, направление ветра у земли, уклон того участка земной поверхности, куда ты собираешься приткнуть вертолёт, возможность безопасной посадки на это место и возможность взлёта оттуда. Потом, когда коснёшься колёсами земли, радист потыкает ломом возле колёс, оценивая плотность грунта. Можно будет – выключишься, нет – будешь держать вертолёт на «шаге», чтобы не перевернуться. Вот и носишься над ёлками и болотными кочками, пока не высмотришь подходящее место. А потом влезаешь, как слон в посудную лавку. А экипаж смотрит во все глаза и во все стороны. И ты, командир, своей спиной, попой, затылком, прямо ощущаешь, что почти в тридцати метрах от тебя, сзади бешено вращается хвостовой винт, и лопасти несущего винта стригут воздух прямо над верхушками сосен. Это вам не на аэродроме заруливать за машиной сопровождения, такая себе вертолётная специфика!
А ещё восемь огней, рядом с автомобильными покрышками по углам щита. Четыре белых за краем щита и через три метра дальше по диагонали – четыре красных. Вот и всё светосигнальное оборудование, так называемый «ночной старт». А вертолёты МИ-8 при выполнении ночных санзаданий иногда летают на жаровни. Это вообще изобретение прошлого века.
Тёмной, тёмной ночью, в конце сентября, когда на небе, закрытом сплошными облаками, не видно ни луны, ни звёзд, а вокруг только чёрный лес, вот эти восемь огней по краям щита, да свет собственных посадочных фар и есть та спасительная «нить Ариадны», которая поможет тебе притереть тяжёлый вертолёт точно на щит. Но сначала нужно приобрести хороший опыт, надёжное умение, чтобы, ориентируясь только на эти огни, соразмерно гасить скорость и терять высоту.
Приходит осень. Дожди пополам со снегом ухудшают видимость. Скоро начнётся ледостав, по реке идёт шуга, по закраинам – лёд. Но нашёлся таки какой-то коммерсант и попёр с последней самоходной баржей груз на север, в сторону Нарьян-Мара. Но природа перехитрила людей и их расчёты. Баржа не дошла, и зажатая льдом, вмерзает где-то в берег. А на ней груз – водка!!! Надо найти, где эта баржа – зараза собралась зимовать. Конечно, найдём, это же не иголка в стогу сена. Тем более, такой груз! И нашли. И всю зиму, когда летаешь мимо баржи, видно, что к ней не зарастает народная тропа. Вернее, тропы, потому что видно, - тропы идут по заснеженному льду реки к барже с нескольких сторон. Хорошо видны следы от снегоходов «Буран».
Когда следующей весной река проснулась, к Нарьян-Мару можно было уже не плыть. Всё-равно за зиму всё водочка того… Тю-тю! Раскупило местное население у сторожа, который зимовал на самоходной барже. За зиму их сменилось несколько, этих сторожей, видимо спиваются люди.
А вы знаете, как выглядит в солнечный день заснеженная тундра, когда по ней прошло огромное стадо оленей? Снег кажется замшевым, и только, если присмотреться, ты видишь тысячи следов оленьих копыт, и кажется, этот замшевый след тянется из одного белого безмолвия в другое. А потом видишь вдалеке и само стадо, а неподалёку чумы оленеводов. Смотришь сверху на эти чумы, на упряжки оленей, запряжённых в нарты, и думаешь: « Господи! Чтобы выжить в этих условиях, надо родиться на этой земле!».
Когда на буровой промахнутся и допустят выброс газового или нефтяного фонтана, и он полыхнёт, зрелище не для слабонервных. Всё, как в фильме «Сибириада». Факел до неба, рёв адского пламени, который слышен даже в воздухе, сквозь гул двигателей. Факел с высоты полёта в полтора километра видно за сотню километров. Подходишь морозной ясной ночью к Печоре с севера, а далеко на юге, в районе Соплеских буровых видна белая раскалённая свеча, упирающаяся в небо. Горит Соплеск-95. Ни хрена себе, световой ориентир забабахали нам нефтяники.
Я уже упоминал о донельзя компьютеризированных бортах, современных больших лайнерах. В пору моей молодости (вот уже и докатился до воспоминаний о молодости. А как же, уже с ярмарки едем!), на наших «ласточках» МИ-6 никаких компьютеров и автоматики не было. Как шутят у нас на МИ-6: « На нашем вертолёте только один автомат – это автомат перекоса!". Автомат перекоса, это такая куча всяких железок под втулкой несущего винта. Надеты эти железки на ось несущего винта. Благодаря всей этой хитрой механике, вертолёт слушается пилота. «Ручку» вперёд, и он вперёд; «ручку» вправо, и он вправо. Спасибо профессору Юрьеву! А раз нет никакой автоматики и компьютеризации, тем более, если машина старая, без автопилота, значит всё пилотирование вручную, или как говорят « врукопашную».
В старых заданиях на полёт двадцать одна строчка. Если предстоит «творческая» работа, то есть взлётов и посадок до фига, то штурман склеивает два задания. Бывает, за день набегает сорок взлётов и сорок посадок, половина из них с подбором, да ещё больше половины дневного налёта с подвеской, а то и процентов 80-90. И до того накрутишься «баранку», что всё происходит уже просто на автомате. Руки и ноги сами делают то, что нужно, и, кажется, вертолёт летает сам по себе, без твоего вмешательства. Машина сама снижается и останавливается именно там и на той высоте, где тебе нужно. А в голове масса вольных мыслей: «На этом заходе краем глаза видел, что слева, на крыше комплекса загорает какая-то деваха. Вроде симпатичная, и купальник такой весёлой расцветочки. Повариха, что ли? На следующей посадке надо будет пройти чуть левее, рассмотрю подробнее!». И это, несмотря на то, что под вертолётом будет висеть железная «дура» весом около шести тонн. И тут же в наушниках, ехидный голос родного бортмеханика (а как же, десять лет летаем в одной кабине): «Саня, близко не прижимайся, а то сдуем девушку!». Вот зараза, он же сидит позади меня, тоже с левого борта, всё видит и знает меня, как облупленного. И комментирует, паразит!
Наша земля, «земля вертолётчиков», она ближе к нам, роднее. Мы тоже видим красивые восходы и закаты, утренний туманчик над реками и болотами, наши грозы не обойти сверху, только стороной, если они внутримассовые, а не фронтальные. И снежные вихри обжигают лицо и бьют по глазам колкими снежинками через открытый блистер. И ты, ловя краем глаза размывающиеся ориентиры, молишь только об одном: «Не уходи земля, не исчезай! Мне сейчас не бросить этот груз, он может зацепить людей, а с ним могу и не уйти!». И земля словно слышит тебя и не исчезает. Наоборот, проступает тёмными пятнами, чёткими контурами ёлочек, труб, покрышек, как бы говоря: «Не боись! Я здесь, рядом. Но ты уж повнимательней, вертолётчик!».
Есть такая старая песня. Я до сих пор, с самого детства, помню её строки: «Самолёт поднимается выше и выше. И турбины на взлёте протяжно ревут. А над миром синеет огромная крыша, пусть под этою крышей люди спокойно живут…».
Синеет крыша – это небо. Оно синеет над миром, над нашей землёй, над планетой людей. Всех людей, живущих на ней. Хорошая нам досталась планета. Но чтобы оценить всю её прелесть и красоту, надо взглянуть на неё сверху. Да, сверху, из космоса, она прекрасна. Прекрасна она и с высоты нескольких километров. Но я больше люблю высоту птичьего полёта. Откуда земля смотрится особенно родной и близкой. Именно такой, - землёй вертолётчика.