Как Геннадий Иванович себя спасал
К обеду Геннадий Иванович почувствовал себя больным. Не всякий актёр изобразил бы гримасу с коей он предстал перед начальником штаба чтобы отпроситься со службы.
Дома, проигнорировав обед, он залёг в постель в надежде сном излечить недуг. Уснуть не получилось. В его утробе засел зверёк пытающийся с помощью зубов и когтистых лапок вырваться наружу.
«Аппендикс!» – решил Геннадий Иванович. Превозмогая боль облачился вновь в зеленый мундир и добрался до лазарета.
– Сергеич, кажется у меня аппендицит, – заявил он дежурному
врачу.
– Пошчупаем, – пропел Сергеич, уложив подполковника с оголенным торсом на кушетку.
Геннадию Ивановичу казалось, что его не пальпируют, а режут без наркоза. Лоб вспотел, зубы заскрежетали от боли.
– Сумлеваюсь, – снова пропел невозмутимый Сергеич и поставил
Геннадия Ивановича на ноги, не в смысле – излечил, а в самом прямом смысле.
– Больно? Не больно? – спрашивал Сергеич, хлопая его «по почкам» и успевая информировать о технических достижениях современной медицины в области диагностики.
– Почки, – заключил доктор, – камушки зашевелились.
К этому моменту организм Геннадия Ивановича уже не желал сохранять вертикальное положение. Геннадий Иванович скрючился, лёг на кушетку, и сотворил гримасу куда более жуткую, чем у начальника штаба.
Невозмутимый доселе Сергеич закричал на весь лазарет:
– Силкина! Морфий!
– Мо-о-о-р-ф-и-и-й… – эхом ли, перекличкой ли многих гоосов
пронеслось по этажам лазарета.
То ли морфий не морфием оказался, то ли ещё что, однако недолго пробыл в забытьи и блаженстве горемыка. Очнувшись от боли в уютной офицерской палате, Геннадий Иванович понял – скоро ему хана! Он дотащился до Силкиной и взмолился:
– Верочка! Отправь меня в госпиталь. Никакие это не почки – аппендицит у меня. Лопнет ведь! Лопнет!
Перепуганная Верочка тщетно обзвонила все объекты части в поисках санитарной машины, исчезнувшей вместе с Сергеичем.
Геннадий Иванович решительно взял всё в свои руки. Вызвал из города такси, прямо в пижаме и в тапочках укатил в гарнизонный госпиталь, что в получасе езды от военного городка.
В приёмный покой пригласили хирурга.
Огромный с медвежьей головой с богатой шерстью волос на ручищах и атлетической грудной клетке хирург более походил на циркового силача чем на врача. Пуговицы его халата вряд ли могли сойтись с петлями чтобы застегнуться. Рукава были закатаны по локоть.
– Никакой это не аппендицит! Почки, – пробасил хирург. И пришлось Геннадию Ивановичу пережить заново всё, что уже было в лазарете. Стал он среди ночи «умирать» во второй раз.
Громогласный доктор и обессиливший пациент долго отстаивали
каждый свой диагноз пока Геннадий Иванович не настоял:
– Режьте! Любую бумагу подпишу, чтобы снять с вас ответственность за исход операции.
Прикованный к операционному столу, Геннадий Иванович видел лишь глаза и маски своих спасителей.
– Новокаин! – прогремел бас.
Геннадий Иванович почувствовал укол, ещё укол, ещё… Правая часть живота стала неживой.
– Разрезали? – спросил Геннадий Иванович.
– Разрежем, не переживайте. Скальпель!
Геннадий Иванович попытался отвлечься. Поглядел в окно. За окном – глубокая ночь.
– Где же он? – пробасил хирург.
Геннадий Иванович насторожился и почувствовал, что внутри его живота копаются.
Тяжёлые, тёмные глаза взглянули на него.
– Новокаин! – произнёс бас.
Боль притихла.
– Вот, дела – полбрюха искромсал и не найду.
– Чего не найдёте? – заволновался Геннадий Иванович.
– Вы не инопланетянин? Десять лет режу, а такого не встречал!
Поиски аппендикса затянулись.
– Новокаин! – скомандовал Геннадий Иванович и уловил тяжёлый взгляд хирурга, который повторил за ним:
– Новокаин!
В окна застучал мелкий дождик.
– Грибной, – со вздохом произнёс Геннадий Иванович. Он был страстным грибником.
– Чёртова работа! За всё лето ни разу по лесу не побродил, – заявил в сердцах бас.
– А давайте, после дежурства, рванём за город, Олег Кузьмич, – включился в разговор женский голосок, словно ветерок, ворвавшийся с улицы в операционную.
– Эх, грибочки! Зимой, маринованные, да со спиртиком… Согласен, сменимся и рванём!
– Нашли? – вновь забеспокоился Геннадий Иванович.
– Найдётся, – успокоил его женский голосок, – не силитёр же ваш аппендикс проглотил.
– Вот это грибочек! – услышал Геннадий Иванович, – и как не лопнул?!
– Покажите, – попросил Геннадий Иванович.
Он, молча, поглядел на окровавленного «зверька», который тут же хлюпнулся в таз, неспособный более кусать и царапать его внутренности.
Обессиленный Геннадий Иванович больше не сопротивлялся
сну. Снились ему окровавленные грибы в сыром бору. Люди в зелённых халатах и масках срезали и срезали их под корень, набивали
ими ведро, на котором, красным по голубой эмали, было написано «Операционная».
Несколько дней у Геннадия Ивановича держалась температура. Доктор-медведь присаживался по утрам на край его кровати, осматривал выздоравливающего и передразнивал:
– Новокаин! Новокаин! Повезло же вам!
Вчера и сегодня
Каждый божий день на остановке «Авиагородок», при любой,
даже нелётной, погоде торгует семечками бабка – жена нашего древнего, парализованного инсультом авиационного техника.
Порой и дед её подолгу сидит рядом с ней упершись подбородком на трясущуюся под его рукой трость.
У входа в авиагородок вздыбился на пьеде-стале самолёт «ТУ-16».
Старый авиатехник попросил однажды меня записать для него на листе бумаги стихотворение «ТУ-16» («У входа в часть небесная машина…»). Откуда он знает о нём? Наверное, бывал на концертах в Доме офицеров. Бабка снабжает меня листиком, они у неё для кулёчков под семечки. Я с удовольствием выполняю его просьбу. Он читает стихотворение и, сложив вчетверо листок, бережно убирает его в нагрудный карман рубашки.
– Это мой родной, 50-ый борт! – говорит старый авиационный техник, указывая на памятник из живого, но выпотрошенного боевого самолёта.
«Надо подарить ему сборник своих стихов», – думаю я. Вновь корю себя за то, что не ношу при себе, как всегда хотел барсетку с парой своих книжечек. Печально, когда при встрече с таким душевным человеком, при тебе нет книги, чтобы сделать ему трогательный подарок.
Что снится
Что снится Вам, небесные друзья?! Такой строкой начать бы новое стихотворение, но меня тянет к прозе. Видимо, с возрастом,
во мне всё реже вспыхивает лирический порыв. С возрастом
у человека больше интересных событий происходит
во снах, нежели наяву. Где-то я читал, что человек во сне совершает то, что желал бы совершить наяву, но не может. Один и тот же сон в разных вариантах преследует меня – уволенного в запас летуна.
Я в этих снах то – курсант, то – молодой штурман в офицерских
погонах. Во снах я всегда в армейском коллективе. Коллективы
эти представляют смешение множества лиц тех с кем я либо учился в военном училище, либо служил в лётных частях. Во снах они все вместе, все готовятся к полётам: наносят на карты маршруты, вычерчивают схемы и таблицы, заполняют полётные листы и штурманские планы полёта. И я вместе с ними занимаюсь тем же самым – подготовкой к полёту.
Готовлюсь, но никогда не взлетаю. Сны эти обрываются перед
самой посадкой в самолёт. Вдруг, я обнаруживаю, что у меня нет в руках лётного планшета, кислородной маски, защитного шлема... и просыпаюсь.
В других снах я либо поступаю в ЧВВАКУШ, либо готовлюсь к сдаче экзамена. Все вокруг в курсантской форме, а я один среди них – старый офицер, но курсант по сути своей. Тогда я просыпаюсь от того, что не пойму, зачем я должен вторично обучаться в училище, которое окончил тридцать лет назад, и каким образом после двух инфарктов прошёл медицинскую комиссию для поступления в лётное училище?
Объясняются эти сны просто – я желаю жить не пенсионером-
инвалидом, а молодым орлом! Но, увы, молодость и здоровье
улетучились безвозвратно.
Предыдущая часть:
Продолжение: