Рябиновые сережки я засушила в тот год, когда Илья уехал. Завернула в тряпицу, положила в холщовый мешочек и носила на груди под рубахой, как образок. Кто знал про мешочек, те молчали. А знала одна только Клавдия, подруга моя из Вязовки, да и та давно забыла, наверное. Я сама иногда забывала, что ношу их, а потом нагнусь за ведром или потянусь развесить белье, и кольнет сухая веточка в кожу. Кольнет, и вспомнишь все разом: и рябину у речки, и Илью, и руки его длинные, пахнущие свежей стружкой. Ефим мой ничего такого не подозревал...