Банкетный зал. Белые шарики. На ней — платье, которое шила три месяца. — Мам, ты только не делай лицо, ладно? Папа приедет с Ксенией. — Я знаю. — И он привезёт подарок. Хороший. Ты... не обижайся, ладно? Татьяна расправила подол. Нитка была на тон светлее — при дневном свете видно, при искусственном нет. — Мам, ты меня слышишь? — Слышу. Иди к гостям. Диана ушла. Татьяна посмотрела на вход — через час оттуда войдёт человек, который бросил их двадцать лет назад. В дорогом костюме, с новой женой, с ключами от машины...

Елена медленно шла через замусоренный двор автосервиса, стараясь не задеть ботинками маслянистые лужи, в которых радужными пятнами отражалось хмурое мартовское небо. Рабочий день в клинике выдался тяжелым. Гудели ноги, а в голове все еще прокручивались цифры из отчетов, которые требовал Валентин Петрович. Вечерний воздух, пропитанный запахом старого железа и дешевого табака, казался тяжелым, оседал на гортани неприятным привкусом гари. Она уже почти миновала ряд полуразобранных машин, когда краем...

Когда тётя Шура в третий раз за неделю сказала у калитки: — Ну всё, опять Лизка по окнам ходит, сейчас кому-нибудь правду в подол принесёт, — мы засмеялись. Я тоже. Смеяться было удобно. На нашей улице вообще многое держалось на том, что удобно. Удобно было делать вид, что Маринкин муж по вечерам «подрабатывает», хотя вся улица знала: он не подрабатывает, а пьёт в гараже у Лёньки. Удобно было говорить, что у Раи сын «в командировке», хотя он уже второй год скрывался от долгов. Удобно было восхищаться...