30 подписчиков
Она родилась в тишине февральской ночи, когда звёзды мерцали, как осколки льда. Дети слепили её с смехом — три шара, морковный нос, угольки-глаза. Но дети ушли, забыв, что снежные бабы тоже умеют грустить.
Весна подкрадывалась тише кошки. Снег на соседских крышах посерел, сосульки плакали хрустальными слезами, а её тело, некогда белоснежное, стало синеть, будто пропиталось тоской. Она чувствовала, как тает: по капле, по зернышку, будто время стекало сквозь пальцы, которых у неё не было.
Однажды утром на её руку, которая тянулась вслед уходящей зиме, сел снегирь. Грудка — малиновый рассвет, крылья — пепел сумерек. Он щебетал о лете: о травах, что жгут ладонями, о реке, в которой купаются облака, о землянике, краснеющей в росе.
— Лето пахнет дождём и терпкостью смолы, — говорил он, а снеговая баба молча слушала, и её угольки-глаза тускнели. Она знала, что не увидит зелёных листьев, но просила рассказывать снова и снова.
— Мы встретимся зимой, — обещал снегирь, цепляясь коготками за её подтаявшее плечо. — Я научу тебя летать.
Она кивала, зная, что это неправда. Когда пришла оттепель, от неё осталась лужица, в которой плавала морковка, как оранжевая лодка. Снегирь вернулся следующей зимой. Сидел на том же месте, где раньше была её голова, и пел песню о лете — для той, что теперь спала в облаках, в дожде, в каждом новом снежинке.
А дети слепили другую бабу, с тем же носом-морковкой. Но снегирь ждал ту, синюю, которая верила в обещания, как в весенний ветер.
1 минута
13 февраля 2025