Выполняйте задания и получайте до 1100 рублей по моей ссылке:
Сапожки были рыжие, мягкие, с маленькой пряжкой. Оля примеряла их уже в третий раз и всё не решалась подойти к кассе. Цена кусалась, но не смертельно — шесть тысяч. Она набрала Виталика.
— Виталик, привет. Я тут в «Мире кожи». Сапожки…
— Оля, я занят.
— Ты не занят. Я слышу, как у тебя телевизор бормочет.
— Ну, смотрю. Что случилось?
— Переведи, пожалуйста, шесть тысяч. Я с зарплаты отдам.
— Нет.
— Как — нет?
— Дома поговорим.
— Виталик, я стою тут с коробкой, как дура. Мне что, до ночи ждать?
— Сказал: дома. — И гудки.
Оля посмотрела на телефон. Потом на сапожки. Потом на продавщицу, которая уже начала улыбаться с плохо скрытой жалостью.
— Ира, привет, — набрала она подругу. — Займи шесть тысяч. Срочно.
— Он что, совсем сдурел? — ахнула Ира, когда Оля пожаловалась на мужа.
— Не знаю. Дай, пожалуйста. Я верну.
— Лови. Но ты ему это припомни.
Вечером Оля сидела на кухне и ждала. Виталик пришёл поздно, пахнул улицей и усталостью. Он молча сел есть.
— Ну? — спросила Оля.
— Что «ну»?
— Ты почему мне денег не перевёл?
— Я решил, что теперь у нас будут раздельные бюджеты.
Оля медленно поставила чашку.
— Что?
— С этого месяца я буду отдавать маме тридцать тысяч. Может, больше.
— Тридцать? Ты с ума сошёл? У нас ипотека, коммуналка, продукты. Ты вообще считал?
— Мама одна. Папа умер. Я обязан.
— Моей маме тоже тяжело. Но у неё есть муж. А у твоей… у твоей есть ты. И, видимо, больше никого.
— При чём тут твоя мать?
— При том, что мы семья. Или уже нет?
— Оля, не начинай.
— Я не начинаю. Я спрашиваю: почему ты бросил трубку? Почему я занимала у Иры? Мне было стыдно.
— Никто тебя не заставлял.
— Сапожки! Всего шесть тысяч!
— Значит, не купила бы.
— А твоя мама на море хочет. Это другое?
— Это другое. Всё, я спать.
— Виталик!
Он ушёл. Дверь в спальню закрылась так, что дрогнула полка.
Утром Оля отпросилась с работы. Сказала, что заболела. Врала она плохо, но никто не стал допытываться. Она поехала к свекрови.
Квартира Любови Константиновны встретила её запахом лекарств и застоявшейся пыли. В коридоре стояли пакеты, на кухне — немытая посуда. Свекровь сидела в халате, худая, с жёлтым лицом.
— Оля? — удивилась она. — Что случилось? Виталик заболел?
— Нет. Он здоров. Здоровее нас всех.
— Тогда зачем пришла?
— Поговорить. О бюджетах.
— Ах, бюджеты. Проходи, если ноги чистые.
Оля прошла. Села на скрипнувший стул.
— Любовь Константиновна, Виталик сказал, что будет отдавать вам тридцать тысяч.
— Ну, будет.
— Зачем вам столько? Лекарства столько не стоят.
— Тебе-то что?
— Это наши деньги.
— Теперь не ваши. Виталик решил.
— Он решил за нас двоих. У нас семья.
— Семья — это когда мужчина содержит мать. А ты можешь и подождать.
— Вы на море хотите?
— А хотя бы и на море. Я всю жизнь на него пахала. Имею право.
— У вас пенсия. У вас есть ещё старший сын. Но мы не обязаны оплачивать ваш отдых.
— А ты не указывай. Виталик не поверит тебе. Он мне верит.
— В чём верит?
— Во всё. Я мать. А ты жена. Жён может быть много, мать одна.
В этот момент в дверь позвонили. Любовь Константиновна оживилась, поправила волосы. На пороге стоял Николай — плотный, с цветами и улыбкой, от которой Оле стало холодно.
— Люба, я не помешал? — спросил он.
— Проходи, Коля.
— Кто это? — Оля поднялась.
— Друг. По хозяйству помогает, — сказала свекровь.
Николай посмотрел на Олю так, будто ощупывал.
— А это, значит, жена Виталика? Красивая. Люба, а помнишь, я говорил? Может, втроём попробуем? Я человек широкий. Я, ты и Оля. Как племя. Любовное.
Оля задохнулась.
— Вы… вы что, серьёзно?
— А что? — Николай развёл руками. — Молодая, красивая. Мы бы тебя не обидели. Люба, скажи.
— Скажу, — кивнула свекровь. — Оля, не ломайся. У нас с Колей всё по-честному.
— По-честному? — Оля сжала сумку. — А Виталик знает?
— Зачем ему? — усмехнулся Николай. — Он деньги даёт. Мы с Любой живём.
— И вы тратите наши деньги на него?
— Не наши, а Виталика, — поправила Любовь Константиновна. — Он мне даёт, я распоряжаюсь. Хочу — на лекарства, хочу — на Колю.
— И на море? — тихо спросила Оля.
— И на море. Коля меня повезёт. Он обещал.
Оля опустила руку в карман. Телефон давно лежал там, и диктофон уже писал. Она сама не заметила, как нажала кнопку.
— Вы понимаете, что это подло? — спросила она.
— Подло — это когда сын мать бросит, — отрезала свекровь. — А мы люди взрослые.
Через минуту Оля вышла на лестницу. Руки тряслись. Она остановилась, открыла чат с Виталиком и отправила запись. Ни слова. Только файл.
Ответ пришёл через пятнадцать минут.
Виталик вошёл в квартиру матери без стука. Оля стояла в коридоре. Любовь Константиновна вздрогнула. Николай попятился.
— Вы чего тут? — Виталик странно улыбнулся. — Мама, а я думал, ты болеешь.
— Виталик? Ты почему…
— Я всё слышал. Николай, выйдите.
— Я… я пойду. Это не то.
— Идите. И цветы заберите.
Николай исчез, как будто его и не было. Виталик закрыл дверь. Повернулся к матери.
— Значит, тридцать тысяч. На море. С Николаем.
— Сынок, я…
— Молчи. Ты меня позорила? Ты мои деньги тратила на мужика?
— Я имею право на личную жизнь.
— Имеешь. Только не за мой счёт. Подписывай дарственную на квартиру.
Любовь Константиновна побледнела.
— Что? Ты с ума сошёл? Это моя квартира.
— Была. Или подписываешь, или я выкладываю запись. Как ты с Николаем. Как вы Оле предлагали быть «третьей». В интернет. Пусть весь двор узнает.
— Ты не посмеешь.
— Посмею. Я тебя, мама, тоже люблю. Но деньги люблю больше.
Она заплакала, начала кричать, пыталась вырваться. Виталик крепко взял её за руки, усадил за стол и подсунул бумаги. Через полчаса дарственная была подписана. Он отвёз мать к Николаю.
Дверь открыла Клавдия — грубая, громкая женщина, похожая на шкаф.
— Чего надо?
— Ваш муж, Николай, спит с моей матерью. Вот, привёз. Пусть живёт.
— Что? Коля? С этой старой?
— Она уже не моя. Теперь ваша.
Виталик уехал. Клавдия посмотрела на Любовь Константиновну.
— Ну, заходи, любовница. Будешь жить в кладовке.
— У меня есть квартира…
— Теперь нет.
— Я пенсию получаю…
— Вот и отлично. Пенсию мне. Есть будешь из миски. У меня собака умерла, но миска осталась.
— Это унижение…
— А спать с чужим мужем не унижение? Мыть окна. Живо.
Через два дня Клавдия застукала мужа и Любовь Константиновну в кладовке. Крику было на весь подъезд.
— Ах вы, голубки! В моей кладовке! На моих мешках!
— Клава, я…
— Молчи, кобель! — Она ударила Николая. — А ты, старая… — досталось и Любови Константиновне. — Вон! Оба вон!
Через час Николай приполз с бутылкой. Клавдия впустила его. Любовь Константиновна стояла под дверью.
— Заходи, — сказала Клавдия. — Но теперь ты у меня не гостья. Ты — прислуга. И если ещё раз…
— Я не…
— Молчать.
Каждый день повторялось одно и то же.
— Окна!
— Да, Клавдия.
— Пол!
— Да.
— Пенсию!
— Вот.
— Что, сынок не забирает? Не звонит?
Любовь Константиновна молчала.
Однажды она всё-таки набрала Виталика.
— Сынок, забери меня. Я всё отдам. Он меня бьёт. Клавдия.
— Мама, ты сама выбрала, — ответил Виталик. — Ты хотела на море. Отдохни.
— Виталик, я твоя мать!
— Я занят. — И гудки.
Через неделю Клавдия открыла кладовку, чтобы выгнать её мыть окна. Любовь Константиновна лежала на старом матрасе. Она удавилась.
На похоронах Виталик не плакал. Оля стояла рядом, в чёрном пальто, и смотрела на гроб.
— Ну вот и всё, — тихо сказал Виталик. — Квартира наша. Мать сама виновата.
Оля промолчала.
Через месяц они поехали в торговый центр. Оля купила ещё одни сапожки. Виталик сам оплатил. Жили они долго и счастливо — как в сказке. Только сказка была страшная.