Поздно вечером 15 ноября 1796 года лейб-медик Роджерсон сидел в своём кабинете и что-то записывал. Что именно, мы не знаем: его бумаги о здоровье императрицы до нас не дошли. Зато мы знаем, что в тот же вечер за ужином в Зимнем дворце он увидел тревожные признаки и предложил государыне немедленное кровопускание. Екатерина II отказалась.
На следующее утро случилась апоплексия.
Я думаю об этих двух людях, когда разбираю медицинскую историю XVIII века. Врач, который знал всё. Императрица, которая не верила врачам. И тридцать лет между ними: пиявок, журналов и молчания.
Тело монарха: что придворные читали по цвету лица Екатерины II
Тело монарха никогда не принадлежало только монарху. Это был политический документ, который читали все вокруг: придворные, дипломаты, фавориты, враги. Румянец или бледность, быстрая походка или отёки ног, каждая деталь немедленно становилась предметом обсуждения в антикамерах и посольских депешах.
Екатерина II, Северная Семирамида, понимала это лучше кого-либо. Она десятилетиями создавала образ деятельной, здоровой государыни. В последние годы, когда ходить становилось тяжело и слуги строили ей подмостки у лестниц, она продолжала держать осанку и принимать послов в Зимнем дворце. Даже за два месяца до конца писала:
— Я весела и чувствую себя лёгкою, как птица.
Болеть при дворе было почти невозможно. И всё же болела.
Пиявки при российском дворе: как работала медицина XVIII века
Когда я начала разбираться в этой теме, меня удивило одно: пиявки при дворе применялись не как экзотика, а как совершенно обычная процедура. Примерно как сейчас принять таблетку от давления.
Гирудотерапия, применение медицинских пиявок, была частью кровопускания, главного метода лечения XVIII века. Медицина той эпохи работала на простой логике: почти любая болезнь объяснялась «избытком крови» или «дурными соками».
Головная боль, отёки, лихорадка, душевное расстройство. По медицинским учебникам эпохи всё лечилось одинаково. Нужно было выпустить кровь: через надрез ланцетом или через пиявок.
Медицинских пиявок прикладывали к вискам при мигрени, к затылку при ударах крови в голову, к щиколоткам при отёках. Каждый сеанс требовал точного расчёта:
• сколько пиявок
• на сколько минут
• в каком месте
Современные исследователи признают, что при гипертонии кровопускание иногда давало временное облегчение. Именно поэтому метод и держался так долго.
Екатерина и врачи: не верила ни одному, лечилась всем
Нет, не ненавидела. Точнее сказать: не доверяла. Совершенно открыто и без смущения.
— Боль и доктор стали у меня однозначущими словами. Эти дьяволы морили меня много раз, — так писала она в одном из писем 1783 года.
В другом прибавляла, что докторов она не жалует, «так как читала Мольера», то есть пьесы, где медики изображены шарлатанами и болтунами. Предпочитала знахарей. Занималась самолечением. Могла несколько дней пролежать в постели, не подпуская к себе никого из лекарей.
И при этом в том же 1783 году писала Потёмкину совершенно спокойно: «А в начале мая захворала так, что первого числа вместо гуляния пустила кровь, и то лёжа на постели». Пустила кровь сама. Без доктора. Как что-то само собой разумеющееся.
Всё объясняется просто. Кровопускание в XVIII веке было не медицинской процедурой в нашем понимании, а гигиеническим ритуалом, вроде бани. Его делали сами, без врача.
И Екатерина, просвещённая, читавшая Мольера, скептичная ко всяким эскулапам, спокойно прикладывала к себе пиявок, когда поднималось давление при гипертонии или болели ноги с отёками.
Тридцать лет. Примерно с середины 1760-х и до ноября 1796 года.
Роджерсон: шотландский лейб-медик, унёсший журнал в Эдинбург
Иван Самойлович Роджерсон (в Шотландии его звали Джон Сэмюэл) появился при российском дворе в 1766 году. Выпускник Эдинбургского университета, член Лондонского королевского общества и Петербургской академии наук. В 1776 году стал личным врачом Екатерины II с жалованьем четыре тысячи рублей в год.
Следующие двадцать лет он был рядом с ней почти ежедневно. Сопровождал в крымском путешествии 1786 года. Фиксировал всё: дозы, симптомы, жалобы, реакции на лечение. Точный медицинский журнал был обязательной практикой придворного врача.
Сама Екатерина относилась к нему с насмешливой нежностью. Говорила, не без иронии, что Роджерсон приходит в Эрмитаж не лечить, а «собирать вести» и разносить их по городу. Шотландец действительно слыл любителем придворных сплетен. Его вспыльчивость стала при дворе притчей во языцех.
Но журналы он вёл аккуратно. И то, что в них было записано о здоровье государыни, никуда не делось после её кончины. Роджерсон просто унёс всё это с собой.
Последний вечер в Зимнем дворце: отказ от пиявок и апоплексия
Вечером 15 ноября 1796 года за ужином Роджерсон увидел то, что опытный врач не мог пропустить: предвестники удара. Налитое кровью лицо, характерная вялость. Он предложил немедленное кровопускание.
Екатерина отказалась.
По воспоминаниям современников, в последние годы Роджерсон всё настойчивее говорил о необходимости менять режим. Любимый крепкий кофе, который при гипертонии был настоящим ядом, она не бросала. Снизить нагрузку отказывалась.
— Я чувствую слабость сил, — сказала она незадолго до этого вечера петербургскому губернатору. И добавила что-то о падающей звезде.
Ранним утром 16 ноября она выпила, как обычно, крепкий кофе и отправилась переодеться для прогулки. Камердинер нашёл её на полу гардеробной без сознания. Роджерсон прибыл немедленно. Диагноз: апоплексия. Кровопускание и горчичники на ноги. Уже без надежды.
Она не пришла в сознание. 17 ноября 1796 года Екатерины II не стало.
Роджерсон пережил свою государыню на двадцать семь лет. Жил в Петербурге при Павле I и Александре I, числился в Медицинском совете. В 1816 году тихо уехал в Шотландию, поселился в поместье на границе страны.
Все эти годы рядом с ним были его бумаги: всё, что он фиксировал о здоровье государыни три десятилетия. Ни строчки из этого не стало книгой. Ни одного письма в печать. Лейб-медик унёс журнал вместе с собой. Умер в 1823 году в Эдинбурге, восьмидесяти двух лет от роду.
Иногда молчание говорит точнее любых слов. И это, пожалуй, самое красноречивое свидетельство того, что в том журнале было записано о теле монарха.
P.P.S. Если вы дочитали до этого места, вы только что узнали то, о чём Роджерсон предпочёл молчать двадцать семь лет.
Мне правда интересно: какой момент в этой истории удивил вас больше всего? Отказ от кровопускания в последний вечер, или то, что журнал так и не вышел в свет? Напишите в комментариях.