В среду, 13 мая 2026 года, Джеймс Эрдман III, ветеран с почти двадцатилетним стажем в ЦРУ, предстал перед Комитетом по национальной безопасности Сената США и произнёс под присягой слова, которых миллионы людей ждали годами: роль доктора Энтони Фаучи в сокрытии происхождения COVID-19 не была случайной. Она, по его собственным словам, была умышленной.
То, что агент детально рассказал сенаторам, не было ни эпизодом бюрократической халатности, ни научной неразберихой в условиях чрезвычайной ситуации. Согласно его показаниям, это была систематическая операция по управлению нарративом: аналитики, приходившие к выводу, что SARS-CoV-2, вероятнее всего, «сбежал» из лаборатории в Ухане, были проигнорированы, их доклады переписывались глубокой ночью, а саму исследовательскую группу прослушивало начальство из самого ЦРУ.
Чтобы понять всю серьёзность произошедшего, нужно сначала осознать, как была выстроена система, сделавшая возможным это молчание. Это не был заговор в голливудском смысле — никакой встречи злодеев, решающих врать всему миру. Всё было тоньше, долговременнее и в конечном счёте тревожнее.
С середины 2010-х годов замкнутая система научного финансирования связывала Национальные институты здравоохранения (NIH), Агентство США по международному развитию (USAID) и целое созвездие НКО — с EcoHealth Alliance в центре — которые направляли деньги в зарубежные лаборатории, включая Уханьский институт вирусологии (УИВ). У механизма было двойное преимущество: он позволял финансировать исследования, считавшиеся слишком рискованными для проведения на американской земле, — например, генетическую модификацию вирусов для повышения их передачи или заразности, так называемые исследования gain-of-function (усиления функций), — и делал это вне прямого надзора со стороны Конгресса.
Последующие парламентские расследования выявили, что с 2009 по 2019 год USAID перечислило через EcoHealth Alliance Уханьскому институту вирусологии более миллиона долларов, а NIH выделило той же организации десятки миллионов дополнительно на проекты, которые затрагивали китайскую лабораторию. В 2014 году администрация Обамы заморозила финансирование проектов по усилению функций, но, согласно документам Конгресса, это исследование получило лишь письмо с просьбой о добровольной паузе — а не обязательный запрет — и продолжалось как минимум ещё три года.
Вопрос, который проходит через это дело подспудно, самый неудобный: зачем? Зачем финансировать исследования в Китае, если технически их можно было легально проводить в США — пусть с бóльшим регулированием, но возможно? Какое преимущество давал Ухань, которое не давал Северный Каролайн, где работает вирусолог Ральф Барик — один из мировых экспертов по манипуляции коронавирусами?
Ответы, которые всплывают из рассекреченных документов и собранных показаний, многообразны и не обязательно исключают друг друга. Первый — регуляторный: в 2014 году, когда администрация Обамы приостановила госфинансирование некоторых проектов, вынос исследований в Китай позволял продолжать работу без перерывов и внутреннего надзора. Второй — экономический: УИВ предоставлял инфраструктуру уровня BSL-4 (максимальный уровень биобезопасности) по цене гораздо ниже, чем аналогичные лаборатории в США, и без бюрократической волокиты федерального контроля. Третий, самый тревожный, связан с двойным назначением.
Исследования по усилению функций находятся на пограничной территории между академической вирусологией, подготовкой к пандемиям и биологической обороной. Знание того, как вирус может стать более заразным или смертоносным, имеет реальную научную ценность — оно позволяет разрабатывать вакцины и методы лечения до того, как природа создаст такой вариант, — но также имеет и стратегическую ценность в самом циничном смысле этого слова. Показания Эрдмана III перед Сенатом указывали именно на эту серую зону: неспособность — или сознательный отказ — правительственного аппарата отличить общественное здравоохранение от биозащиты создала, по его словам, экосистему, устойчивую к надзору, в которой участники с серьёзным конфликтом интересов могли действовать без того, чтобы кто-то формально нёс за что-либо ответственность.
В этом деле есть одна деталь, которая выходит за рамки научных споров о происхождении вируса и вторгается прямиком в область уголовной ответственности: синхронизация. Срок давности для предъявления обвинения Фаучи в предполагаемом вранье Конгрессу — когда в 2021 году он отрицал, что NIH финансировал в Ухане исследования по усилению функций, — истёк в понедельник, 11 мая 2026 года. Два дня спустя сенатор Рэнд Пол созвал слушания с Эрдманом III. Это не случайна: сенатор уже много месяцев публично требовал от Минюста действовать до истечения срока. Министерство не действовало.
Была ли это халатность? Было ли это сознательным политическим решением при администрации Байдена, которая в январе 2025 года выдала Фаучи превентивное президентское помилование, покрывающее его официальные действия начиная с 2014 года? Или же, как намекает Пол, это часть умышленной модели институциональной защиты? История даёт тревожные прецеденты. Во время Холодной войны такие ведомства, как ЦРУ и армия США, финансировали медицинские и биологические эксперименты с высоким риском — от проекта MKULTRA до испытаний биоагентов на ничего не подозревающем гражданском населении — которые десятилетиями были защищены грифами секретности, не имевшими иной цели, кроме как укрыть их организаторов от юридических последствий. Пол прямо провёл эту параллель: контроль информации о ковиде и методы управления знанием времён Холодной войны, по его мнению, подчиняются одной и той же логике: кто контролирует диагноз, тот контролирует историю.
Сегодня перед моим комитетом выступил разоблачитель из ЦРУ и подтвердил то, что я годами твердил: правительственные чиновники, включая доктора Фаучи, намеренно вводили американский народ в заблуждение относительно происхождения COVID-19. Это не теория заговора. Это показания под присягой. (нить) (Рэнд Пол (@RandPaul) 13 мая 2026 г.)
Было бы наивно — или нечестно — игнорировать политическое измерение всего этого процесса. Рэнд Пол — либертарианец, который годами строил свой политический образ на критике административного государства и полномочий федеральной исполнительной власти. Его стычки с Фаучи на сенатских слушаниях становились вирусными, расходились клипами по консервативным СМИ и принесли ему огромную узнаваемость среди базы Республиканской партии. Его крестовый поход против предполагаемого сокрытия правды о ковиде принёс ему как союзников среди защитников транспарентности — включая некоторых левых либертарианцев, — так и критиков, указывающих, что избирательность его негодования (ограниченная почти исключительно фигурами демократов) выдаёт мотивы, выходящие за рамки поиска истины.
Ещё показательнее то, что произошло 13 мая в зале комитета: сенаторы-демократы блистали своим отсутствием. «С другой стороны прохода не проявили никакого любопытства», — иронично заметил сенатор Рон Джонсон. Поляризация вопроса — республиканцы требуют ответственности, демократы молчат или списывают слушания на политический театр — гарантирует, что ни один из двух лагерей не имеет стимулов позволить истине, если существует полная истина, всплыть без партийных фильтров.
ЦРУ, со своей стороны, отреагировало заявлением, которое при внимательном прочтении оказывается более красноречивым тем, чего в нём нет, чем тем, что есть. Пресс-секретарь Лиз Лайон обвинила комитет в недобросовестности и назвала слушания нечестным политическим театром. Она не отрицала конкретных фактов, изложенных Эрдманом III. Она не ставила под сомнение то, что аналитики пришли к выводу о побеге из лаборатории как наиболее вероятной гипотезе. Она не опровергала, что эти выводы были изменены. Она жаловалась на процедуру — на публичность, на то, что не уведомили, — но не на содержание.
Комитет действовал недобросовестно, вызвав повесткой сотрудника Агентства для дачи показаний сегодня без уведомления ЦРУ, хотя ранее он уже давал закрытые показания. Свидетель, выступающий сегодня, выступает не как разоблачитель в поисках… — Лиз Лайонс (@CIASpox) 13 мая 2026 г.
На заднем плане этих слушаний находится законодательное предложение, которое Пол давно продвигает и которое в контексте раскрытого на этой неделе обретает новую срочность: «Закон о пересмотре рискованных исследований» — норма, которая потребует, чтобы любой проект с высоким биологическим риском проходил независимую экспертную проверку до получения финансирования, и которая ограничит возможность спецслужб вмешиваться — или вредить — в научные вопросы с потенциально глобальными последствиями.
У предложения есть свои проблемы. Кто войдёт в эту независимую комиссию, как гарантировать, что она не воспроизведёт те же конфликты интересов, которые, по словам Эрдмана III, отравили процесс анализа в ЦРУ, — это вопросы без чётких ответов. Более того, ускорение, которое искусственный интеллект придаёт синтетической биологии — радикально сокращая время и ресурсы, необходимые для манипуляции патогенами, — делает так, что любая регуляторная рамка, задуманная для прежней парадигмы, может устареть ещё до того, как будет принята. Агент Эрдман III затронул именно этот вопрос в своих показаниях: сращивание программ биозащиты, разведывательных операций, научно-консультативных групп и академических институтов создаёт в контексте генеративного ИИ, применяемого в биологии, условия для разработки возможностей двойного назначения, которые ни один существующий орган не способен контролировать.
Шесть лет спустя после начала пандемии, парализовавшей мир, осталось вот что: агент ЦРУ даёт показания под присягой о том, что выводы его коллег были похоронены; главный советник Фаучи, доктор Дэвид Моренс, обвиняется в уничтожении федеральных записей и исчезновении электронных писем; организация-посредник EcoHealth Alliance лишена права на получение федеральных средств; а срок давности истёк именно в тот момент, когда Минюст мог бы действовать.
Чего пока нет — так это каких-либо уголовных обвинений против доктора Фаучи. А также удовлетворительного ответа на самый фундаментальный вопрос: сколько денег в настоящее время, в 2026 году, направляется на исследовательские проекты в области биологии двойного назначения, усиленные искусственным интеллектом, в лабораториях, находящихся вне досягаемости надзора? Слушания 13 мая пробили в стене трещину. Никто пока не знает, что находится за ней.