Утро. Последний вызов в смене. Тот самый, когда ты мысленно уже дома, а кофе не бодрит, а только согревает пищевод.
Рация ожила: «Ребёнок пять лет, задыхается. Плохо».
Мы включаем мигалки и летим. Сирена ревет на весь квартал. Я смотрю в окно, а в голове, как всегда , фоном прокручиваю алгоритмы: Стеноз? Инородное тело? Анафилаксия? Пульс уже частит.
Подъезд. Лифт. Дверь открыта.
Я захожу в коридор и сразу вижу его.
В комнате, на диване, малыш жадно хватает воздух губами — беззвучным движением, так, что каждый вдох даётся с боем.
Губы синеют. Глаза распахнуты и в них панический страх.
Он не плачет. Ему нечем плакать. Я направляюсь прямиком в комнату, успевая только выдернуть из кармана спиртовую салфетку, протереть руки и на ходу натянуть перчатки.
И тут передо мной вырастает мать.
— Наденьте бахилы! — голос такой требовательный. — Вы ещё заразу какую-нибудь принесёте!
Я отодвинула её. Не грубо, но твёрдо, взяв за плечо.
У меня не было времени и сил на объяснения, у у её сына тоже было мало времени, но зато у неё достаточно, для того, чтобы выразить претензию.
Стеноз гортани не ждёт, пока ты натянешь синие пакеты на ботинки.
Мы справились. Ингаляция, кислород, препарат. Мальчик задышал. Щёки порозовели. Он заплакал — и это был самый прекрасный звук в то утро. Я сидела рядом, держала его за руку и ждала, пока пульс перестанет частить у нас обоих.
Дальше — стандартный протокол. Предлагаю госпитализацию. Мать отказывается.
Подпись в карте. «Риски разъяснены, от госпитализации отказываюсь».
А через неделю пришла жалоба.
Аккуратная, по форме. «Врач скорой помощи подошла к моему болеющему ребенку без бахил и не помыла руки».
Я перечитала трижды. Спиртовая салфетка и перчатки в жалобе не фигурировали. Зато фигурировало требование наказать, уволить и вообще чтоб таким, как я, не доверяли жизни детей.
Я вспомнила синие губы мальчика. Вспомнила его судорожные вдохи. Вспомнила, как он вцепился в мой палец, когда задышал. И поняла: она действительно думает, что бахилы важнее.
Я не ответила на жалобу. Пусть говорят бумаги. Я свое дело сделала. Ребёнок дышит.
Но с тех пор у меня в сумке, рядом с фонендоскопом и ампулами, лежали бахилы.
Не потому, что я согласна. А потому, что однажды мне снова придётся отодвинуть чью-то мать — и я хочу, чтобы у неё не осталось даже этой малости против меня.