Байка-небайка,
картинки без выставки
У всякого безумия есть своя логика.
Шекспир.
Старый сухумец Сергей Арутюнов продолжает травить байки для читателей @wargonzoya
Известный абхазский доктор-психиатр Константин Ануа как-то в дружеской беседе отметил: «У нас нет психически больных, у нас есть недообследованные».
***
Любой уважающий себя город в глубине души гордится своими сумасшедшими. Без них город — это не город, а населенный пункт. Сухум — не исключение. Конечно же, такие блаженные и юродивые у нас были. В черноморской столице к ним всегда относились фамильярно-снисходительно. Точнее, как бы не относились. У таких от самообмана умственного преимущества непроизвольно задирался нос. Большинство же считало себя более чем нормальным. Люди «вне рамок» всегда вносили разнообразие и иллюзию веселья в серо-муторную повседневность. Более того, они создавали определенные смыслы существования. Через годы о таких «тронутых» рассказывали детям, гостям и туристам, вспоминали забавные истории.
*******
Толик Свобода, иначе — Чума. Летом в рваной тельняшке, зимой — весь расхристанный, в ободранной солдатской шинели. Гитара наперевес. Алый революционный бант. Любил тормознуть посреди дороги, раскинуть руки поперек городскому движению и возглашать истошным прокуренным ревом: «Свобода! Свободу Анджеле Дэвис! Свободу Луису Корвалану!» Таким бантом и призывами он как бы вносил свою лепту в мировое революционное движение. Рядом весело вразнобой лаяли городские собаки. Прохожие шарахались, дети пугались, движение стопорилось. Пьяный до изумления Толик Чумаченко был твердо убежден, что только так следует восславлять свободу, призывать к мировой революции и милость к павшим. В трезвом виде Чума иногда подрабатывал кочегаром котельной при местном домоуправлении. Рабочий класс с твердым пролетарским сознанием. На развитие подкидывали праздные горожане.
Именно в такой момент пароксизма вдохновения ему повстречались бард и актер — знаменитые Владимир Высоцкий и Валерий Золотухин. В те далекие дни здесь случились редкие гастроли театра на Таганке. Давали Брехта — «Добрый человек из Сезуана». Им удалось после спектакля как-то выскочить из забитого зрителем театра и хотя бы чуток, но погулять. Тянуло хоть глазком взглянуть на море и отведать свежего сухумского пива, может, чего-нибудь еще. Рядом была пивная-автомат, редкое в те времена нововведение. Кумиры граждан страны Советов, они долго смотрели в лицо Свободе, каждый увидел что-то зеркальное, свое, родное. В их глазах читалось понимание. Само собой, дали тому на бутылку. Свобода сунул руку в глубокий карман и вытащил солидную горсть медяков и серебряных монет. — Здесь на две хватит, берите, напыжившись, дал оборотку Чума. Корифеи лукаво переглянулись. Свой же человек.
Впоследствии Высоцкий с Мариной Влади почти каждый год возвращался в Сухум и Гагру к абхазским друзьям.
*******
Марадона. В какой-то степени преемником Свободы стал Марадона. Он держался на сухумском подиуме где-то лет двадцать пять. Бывший спортсмен-штангист, коренастый, кряжистый, импозантный. Прозвищем своим обязан своей способности шустро собирать пустые бутылки после футбольных матчей. Коньком его было оглушительно-регулярное вспоминание в известном контексте мамы всесильного когда-то Эдуарда Шеварднадзе. За это имел ощутимые дивиденды от местных ребят. На шее — солидное ожерелье из жестяных пивных банок. В сезон-несезон- оголенный, в коротеньких шортах. шатался по улицам с бутылью, шумел и бедокурил. Ущерба от него не было, только громкий очень. Родом Марадона был из города Уфы, звали его Шамиль Галин. Охотно ходил на городские свадьбы, поминки и иные торжественно-ритуальные застолья, где умело со столов подбирал остатки нетронутого угощения. Провианта и выпивки было достаточно. На такие номера всегда смотрели по-доброму, сквозь пальцы. Жил-спал в развалинах, бывало, обитал прямо на пляжах и в сухумских скверах. Мужичком он был веселым и незлобивым. Лет десять назад беднягу разморило в бассейне фонтана парка «Сказка», он так и не проснулся. Рядом початая бутылка и стакан. Попрощались с Марадоной достойно. На его похороны скинулась общественность, да и сухумская мэрия помогла. Купили гроб, новый костюм, рубашку, галстук. Возложили цветы и венок. Справили тризну по всем правилам. Много людей пришло. Слабостью Марадоны было пускать слезу под песню «Нежность» Пахмутовой «Опустела без тебя земля».
И если Свобода был идейный бродяга, то Марадона — явным отражением своего времени, этапа бездумно-первичного накопления.
***
Прибывающие суда, пассажиров и туристов обслуживал носильщик Га́бо. Мужичок метр с кепкой, в синем халате советского кладовщика и с латунной бляхой «носильщик №2».
«Почему номер два?» – спрашивали его.
«Потому что первого номера нет», – отвечал тот.
Действительно, в порту был всего один официальный грузчик-носильщик, остальные числились штатными единицами. Га́бо натужно толкал груженую тачку, таскал чемоданы с пассажирским скарбом. Ненавидел выражение «ку-ку» и слово «полковник». Услышав это, начинал трястись, косноязычно материться и плевать в обидчиков. Так нередко случались шумные конфликты с портовыми озорниками. Поговаривали, что жена его якобы когда-то сошлась с заезжим полковником. Га́бо ко всему неформально промышлял тем, что за разумный гонорар находил у окрестных хозяек комнаты для романтических встреч страждущих парочек. Ведь главной проблемой тогда были койка и крыша, в гостиницы без штампа не пускали. В результате у низкорослого Га́бо всегда водилась трудовая копейка, а то и рубль, на законную рюмку в портовой харчевне. Этого носильщик №2 категорически не чуждался. Когда в город ворвались заингурские бандиты на танках и в черных очках с автоматами, начались стрельба, повальные грабежи, мародерство, перебои с водой, светом и всякие безобразия, израильский «Сохнут» организовал два «Боинга» из сухумского аэропорта под спешную эвакуацию местных евреев. Здесь тогда была у них мощная деловая и культурная община. Семья и дети слезно убалтывали Га́бо, умоляли присоединиться. Родня попыталась было его скрутить и силком и отвезти к самолету. Габо вырвался и убежал в море.
– Нет-нет, оставьте меня, потом сам в Израиль приеду, – истерил маленький носильщик, стоя по пояс в ночной воде. Так и пропал бесследно. Даже фотографии не осталось.
***
Любимец улицы Котик смахивал на арийского офицера из кинофильмов про войну. Высокий сухопарый блондин с голубыми глазами и орлиным носом. Владел обоими языками — абхазским и русским. Был воспитанником первой военной летчицы Абхазии, орденоносца, знаменитой и глубоко почитаемой Мери Авидзба. Котик обожал музыку, оркестры и играть на барабанах. Объявят какой концерт в местной филармонии, и тут же по тротуарам мчится радостный Котик в белой рубашке и в предвкушении. В руках букетик цветов, галстук через плечо. Парады и демонстрации на главной площади, - впереди колонны трудящихся, сзади отряды комсомольцев и пионеров. За ними, перед трибунами руководства, марширует Котик с пионерским барабаном и палочками, улыбается, ритм отбивает. Он был воспитан в строгих традициях, не пил, не курил, не матерился. Сухумская детвора обожала его. За улыбчивость и добрый характер его постоянно пытались уважить — наливали, совали сигареты, лимонад и вкусности. Наконец Котик не выдержал и втянулся, начал пить по-настоящему, практически спился. Может, родная кровь сказалась? Говорят, закончил в одной из российских клиник.
***
Сегодня на улицах столицы таких «блаженно-тронутых» давно уже не видно. В этом плане пустынно и немного тоскливо стало. Сухум пока по-настоящему не проглядывается. Но все еще впереди, то ли еще будет…
Сергей Арутюнов