Он родился в Москве летом 1959 года в самой обычной семье. Отец работал на авиазаводе, мать в жилищном управлении, и именно команда ЖЭКа стала его первым футбольным коллективом. На дворовом турнире «Кожаный мяч» его заметили тренеры школы «Кунцево». А в 1971 году он оказался в СДЮШОР «Спартака», той самой академии, которая сегодня носит его имя.
Как вы уже догадались, речь идете о Народном футболисте Федоре Черенкове.
Еще подростком он снялся в детской комедии «Ни слова о футболе» и запомнился зрителям ударом «ножницами» и трюком, который не каждому взрослому дается. Кино кино, но главным делом жизни для него оставался мяч.
В 1977 году тренером «Спартака» стал Константин Бесков. Именно он разглядел в девятнадцатилетнем пареньке нечто особенное и перевел его из дубля в основу. Параллельно тот учился в Горном институте и просто потому что считал, что так правильно.
Федор Черенков был феноменом
То, что он вытворял с мячом, не поддавалось рациональному объяснению. Не быстрее всех, не мощнее соперников физически. Зато видел поле так, как видят его единицы за всю историю игры: на полшага, а то и на шаг вперед любого вокруг. Одно касание там, где другому нужно три. Пас в промежуток, который еще секунду назад не существовал.
За «Спартак» Черенков провел 398 матчей и забил 95 голов. Четырежды становился чемпионом СССР, дважды выигрывал Кубок страны, потом добавил чемпионство России. В 1983 году его включили в список номинантов на «Золотой мяч» и туда, где Платини, Румменигге, Зофф. В 1989-м признали лучшим футболистом Советского Союза.
Его любили все. Не только спартаковская трибуна. На прощальный матч в 1994-м пришли болельщики ЦСКА и «Динамо». На похороны двадцать лет спустя — фанаты «Зенита» из Петербурга. Это вам не просто кумир одного клуба.
Голос в голове, который не замолкал
За всем этим блеском скрывалась история, о которой страна почти ничего не знала.
Весной 1984 года, накануне ответного матча «Спартака» с бельгийским «Андерлехтом» в Тбилиси, он отказался есть в ресторане — был убежден, что еду отравили. Бесков снял его с игры. Вечером того же дня команда получила сигнал тревоги: футболист перелезал через перила балкона на шестнадцатом этаже. Успели.
После возвращения в Москву его поместили в Институт психиатрии. О футболе речи не шло.
Диагноз никогда не был назван публично. Семья молчала. Сам он, уже после завершения карьеры, рассказывал скупо, но страшно: в какой-то вечер наглотался таблеток, потому что голос в голове убеждал, что жизнь прожита напрасно и дальше будет только хуже. Говорил, что просто не выдержал.
Врачи называли разные причины. Генетика: у матери наблюдались схожие симптомы — уход в себя, взгляд в одну точку, полное отключение от мира. Микротравмы мозга, накопленные за годы. Чудовищная нагрузка: к двадцати четырем годам он тянул «Спартак», две сборных и Еврокубки одновременно. И собственный характер — болезненно переживал любую неудачу, свою или чужую, и искал уединения там, где другие искали компанию.
Чемпионат мира, куда его так и не взяли
За сборную СССР он сыграл лишь 44 матча — ничтожно мало для игрока его уровня. Причин несколько, и все они горькие.
Главный тренер национальной команды Лобановский строил игру на атлетизме и предпочитал своих — динамовских. Творческая импровизация в эту схему не вписывалась. Но была и другая правда: обострения болезни случались именно в четные годы, когда проходят чемпионаты мира и Европы. Везти нестабильного игрока на крупный турнир — слишком большой риск. Однажды на сборах его не могли найти ночью и обнаружили на крыше. Он сам не помнил, как там оказался.
Ни одного чемпионата мира. Ни одного чемпионата Европы. Его ближайший друг Сергей Родионов говорил позже: «Я не понимал, почему его не берут. Задавал этот вопрос себе. Но не ему. Потому что знал — для него это момент болезненный».
Париж, который он возненавидел
В 1990 году вместе с Родионовым уехал в Париж играть за клуб второго французского дивизиона «Ред Стар». Хватило на год.
Европа его не поняла, он не понял Европу. Тренер требовал держать мяч до последнего и пробиваться в одиночку — всё то, что шло вразрез со спартаковской философией, которую он впитал с юности. Языка не выучил. По вечерам лежал в номере и смотрел в потолок. Когда самолет с обратным рейсом приземлился в Москве, он вышел на улицу и просто стоял, дышал.
В 1993 году снова стал чемпионом России. В августе 1994-го на переполненном стадионе «Динамо» под «Виват, король» Тамары Гвердцители состоялся его прощальный матч. Трибуны рыдали. Он устало улыбался.
Последние годы: матчи ветеранов и тишина
После завершения карьеры пробовал тренировать. Но тренер не получился — слишком мягкий, слишком деликатный для этой профессии. «Спартак» назначил персональную пенсию. Иногда выходил на поле в матчах ветеранов. Иногда просто гонял мяч с дворовыми ребятами.
В начале 2000-х — две попытки суицида. Депрессия, снова клиники, снова периоды просветления и снова срывы. Люди, знавшие его тогда, описывали одно и то же: мог сидеть у окна часами, глядя в никуда. Мог молчать несколько дней подряд. Голос в голове не замолкал по-настоящему никогда.
В конце сентября 2014 года его нашли без сознания у подъезда собственного дома. 4 октября он ушел навсегда. Ему было 55 лет. Причина — отек мозга.
На гражданскую панихиду в манеже в Сокольниках пришло больше тринадцати тысяч человек. Без клубных цветов, без деления на своих и чужих.
У входа на спартаковский стадион сегодня стоит бронзовый памятник. Академия «Спартака» носит его имя. Южная трибуна — тоже.
Он так и не сыграл на чемпионате мира. Он так и не победил болезнь. Но пока он был на поле, не было в советском футболе человека, на которого смотрели с такой любовью.
Народный футболист. Это не прозвище. Это диагноз и в лучшем смысле слова.