Глава пятая. Степан Беззубый и стратегический туман
Если вы когда-нибудь встречали волка, то наверняка знаете, что волк — это прежде всего зубы. Вся волчья репутация, вся грозность, все эти легенды о серых разбойниках держатся на зубах. Уберите у волка зубы и что останется? Останется довольно крупная, слегка неуклюжая собака с грустными глазами и привычкой громко вздыхать по ночам. Именно таким волком был Степан.
Степан жил в Тенистом овраге уже пятый год. Когда-то, в молодости, он действительно был грозой окрестных лугов. О нём рассказывали истории, одну страшнее другой. Якобы он в одиночку гонял лосей, пугал медведей и однажды даже перекусил железную цепь, которой люди пытались его привязать. Последнее было чистой правдой. Цепь Степан действительно перекусил. И именно с этого момента начались все его неприятности.
Цепь оказалась чугунной и довольно старой. Степан перекусил её в азарте, не рассчитав силы. Раздался хруст. Степан подумал, что это хрустнула цепь. Но цепь, как ни странно, уцелела, она только слегка погнулась. А хрустнули Степановы зубы. Все, сколько их было. Передние, задние, коренные, клыки, весь комплект, который верой и правдой служил ему много лет. Зубы раскрошились, как старые сухари. Степан выплюнул осколки, посидел немного, осознавая масштаб катастрофы, и с тех пор перешёл на исключительно жидкое питание.
Теперь Степан ел только бульоны. И не просто бульоны, а бульоны особенные, долгой варки, с травами и кореньями, настоянные до такого состояния, что в них не оставалось ни единого твёрдого кусочка. Он стал лучшим специалистом по бульонам во всём лесу. Звери посмеивались над ним за глаза, но, когда кто-нибудь заболевал или маялся животом, за рецептом шли именно к Степану.
Внешность у Степана была под стать его диете, какая-то разваренная, что ли. Шерсть висела клочьями, как плохо процеженная лапша. Глаза были печальные и слегка слезились от постоянного пара над кастрюлей. Говорил он с присвистом, потому что воздух проходил сквозь дёсны, и это придавало его речи особый, ни с чем не сравнимый акцент. Свист получался разный, в зависимости от настроения: когда Степан сердился — свист был пронзительный, как у рассерженного суслика. Когда грустил — тихий, задумчивый. А когда радовался (что случалось редко) — свист напоминал соловьиную трель, только глуше и с присвистом.
Жил Степан на отшибе, в старой барсучьей норе, которую он расширил и углубил, чтобы поместилась его коллекция кастрюль. Кастрюль было десять штук разных размеров. Самая маленькая, на одну чашку, служила для пробных бульонов. Самая большая, размером с хорошую лохань, использовалась для варки стратегических запасов. У каждой кастрюли было имя: Дунька, Матрёна, Глафира, Фёкла, Прасковья и так далее. Степан с ними разговаривал, советовался и иногда даже ссорился, если бульон убегал.
В то утро, когда всё случилось, Степан варил грибной бульон с тмином. Это был новый рецепт. Тмин ему принесла Клава в обмен на консультацию по теплообмену. Консультация, кстати, была не совсем удачной: Степан объяснял теплообмен на примере закипающего супа, и Клава в итоге запуталась ещё больше. А тмин остался. И теперь Степан экспериментировал.
Он сидел на пеньке перед своей норой, помешивал бульон длинной деревянной ложкой и тихо насвистывал что-то меланхоличное. Рядом стояла кастрюля (сегодня дежурила Глафира) и испускала ароматный пар. Пар был густой и душистый, тмин делал своё дело.
Барсуки в это время шли через овраг. У них было задание от Клавы, собрать образцы глины для новой печи. Клава задумала построить печь с регулируемой тягой и требовала глину разных сортов: белую, красную, синюю и, если повезёт, голубую. Голубая глина, по словам Клавы, была идеальным теплоизолятором. Где её взять Клава не уточнила, сказала только: «Ищите, вы молодые, глазастые».
Барсуки шли и искали. Точнее, шли Рыська и Крюк. Малой плёлся сзади и смотрел по сторонам. Он всё ещё думал о вчерашнем ужине у белок. Ему очень понравилась Уса. Не то чтобы он влюбился, ведь влюбляться в белку барсуку как-то не с руки, но просто с ней было интересно. Она говорила быстрые, смешные вещи, свистела громче всех в лесу и не боялась ничего. Малой, который боялся многого (включая, например, крупных кузнечиков), восхищался такими, как Уса.
— Стойте, — сказал вдруг Крюк.
Все остановились. Крюк редко говорил «стойте» без причины. Если он говорил «стойте», значит, впереди было что-то, заслуживающее внимания: либо еда, либо опасность, либо и то и другое в одном флаконе.
— Чувствуете? — спросил Крюк.
Рыська потянул носом. Пахло грибами. Но не просто грибами, а пахло варёными грибами. И тмином. И ещё чем-то неуловимым, что заставило желудок немедленно напомнить о своём существовании.
— Суп. Кто-то варит суп.
— Не просто суп, — поправил Крюк. — Бульон. С тмином. И с сушёной лисичкой. И, кажется, с корнем сельдерея.
— Ты что, по запаху различаешь ингредиенты? — поразился Малой.
— Я много лет голодный, — просто ответил Крюк. — Голод обостряет нюх.
Они пошли на запах. Запах привёл их к норе Степана. Нужно сказать, что Степанова нора была не похожа ни на одно другое жилище в Тенистом овраге. Во-первых, вокруг неё всё было уставлено кастрюлями. Кастрюли стояли на пеньках, висели на сучках, громоздились друг на друге, образуя нечто вроде металлического лабиринта. Во-вторых, над норой постоянно курился пар, так что верхушки ближайших деревьев скрывались в лёгкой дымке. В-третьих, откуда-то изнутри доносилось ритмичное бульканье, которое накладывалось на присвист и создавало впечатление, что здесь играет небольшой, но очень сытый оркестр.
Сам Степан сидел спиной к гостям и помешивал бульон. Он был так увлечён процессом, что не заметил приближения барсуков. А барсуки, надо сказать, приближались не очень тихо: Крюк наступил на сухую ветку, Малой зацепился хвостом за куст и громко ойкнул, а Рыська, пытаясь выглядеть солидно, задел головой одну из висящих кастрюль, и она закачалась с жалобным звоном.
Степан обернулся.
Это был эффектный момент. Представьте себе: три барсука, застывшие на краю поляны, и огромный серый волк, который смотрит на них поверх очков. Да, Степан носил очки, но не такие, как у Клавы (слюдяные, в ивовой оправе), а попроще: две половинки стекла, связанные бечёвкой. Стекло он нашёл на старой человеческой свалке и долго приспосабливал под свои нужды. В очках Степан выглядел не столько страшным, сколько удивлённым. А когда он открыл рот, чтобы что-то сказать, стало видно, что передние зубы у него отсутствуют полностью, а задние напоминают пеньки спиленных деревьев — жалкое зрелище.
— Ф-ф-фы кто? — прошелестел Степан со своим фирменным присвистом.
Барсуки переглянулись. Малой инстинктивно спрятался за Крюка. Рыська, наоборот, вышел вперёд и приосанился.
— Мы барсуки. Новые жители Тенистого оврага. А вы, я так понимаю, волк?
— Ф-ф-фолк, — подтвердил Степан. — Штепан. Можно прошто Штепан. А можно Штепан Беззубый. Мне ф-ф-фсё равно.
Малой, услышав это, не выдержал. Он высунулся из-за Крюка и спросил с тем бестактным простодушием, на какое способны только очень юные и очень наивные звери:
— Ой! А как же вы кусаетесь?
Повисла тишина. Такая глубокая и звенящая тишина, что даже пар над кастрюлей перестал подниматься (или это только показалось). Степан медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на Малого. Глаза его за стёклами очков стали величиной с плошки.
— Как я кушаюшь? — переспросил он шёпотом, в котором свист внезапно усилился. — Ты шпрашиваешь, как я кушаюшь?
Рыська понял, что сейчас будет беда, и попытался вмешаться:
— Он не хотел! Он просто полюбопытствовал! Малой у нас вообще любопытный! Он и про шоколадные шишки спрашивал, и про варенье, и про то, почему у дятла голова не болит...
Но Степан уже не слушал. Он встал. А встал он, надо сказать, очень внушительно. Да, зубы у него отсутствовали, но всё остальное, рост, ширина плеч, когти, серый загривок, было при нём. Сейчас он напоминал гору, которая внезапно решила сменить местоположение.
— Я, — произнёс он с трагическим присвистом, — не кушаюшь. Я пользуюсь жидким питанием. Уже пять лет. И ф-ф-фше это время я пытаюсь не ф-ф-фспоминать о том, чего лишился. А тут приходят три неизвешных баршука и шпрашивают, как я кушаюшь.
— Мы не хотели вас обидеть, — сказал Крюк, и это было первое, что он сказал за весь разговор.
— Обидеть? — Степан горько усмехнулся. — Да ф-ф-фто ты понимаешь в обидах? Ты когда-нибудь пыпался есть жёлуди без зубов? А кору? А репу? Мне приходитша ф-ф-фсё это вываривать чашами, пока не рашварится в кашицу. Я, волк, понимаешь? Волк! — ем кашицу, как трёхмесячный щенок.
Он сел обратно на пенёк и замолчал. Вид у него был такой несчастный, что даже Рыська проникся. Малой же вообще готов был провалиться сквозь землю.
— Простите, дяденька Степан, — пробормотал он. — Я глупость сморозил. Со мной такое бывает. У меня мысли иногда обгоняют слова, а слова обгоняют мысли, и получается какая-то чехарда. Я исправлюсь.
Степан посмотрел на Малого долгим взглядом. Потом взгляд его переместился на Крюка. Потом на Рыську. Потом он длинно вздохнул, с повизгиванием на выдохе и сказал:
— Ладно. Жывите пока. Но учтите: я обиделшя.
— Надолго? — уточнил Рыська.
— На ф-ф-фсю неделю. Минимум.
И Степан, подтверждая серьёзность своих намерений, развернулся к барсукам спиной и принялся дуть в свою кастрюлю. Он дул не просто так, он дул с чувством, с расстановкой, вкладывая в это занятие всю свою обиду. Пар от кастрюли повалил гуще. Он пополз по поляне, заклубился у корней деревьев, начал подниматься вверх, смешиваясь с утренним туманом. Через минуту всю поляну заволокло так, что барсуки едва различали друг друга.
— Ничего себе, — прошептал Малой. — Это ж надо так дуться.
— Он профессионал, — уважительно сказал Крюк.
Рыська, который всё это время молча наблюдал за происходящим, вдруг прищурился. В его голове что-то щёлкнуло. Какая-то мысль, ещё не оформившаяся до конца, но уже подающая признаки жизни.
— Погодите, — сказал он. — А ну-ка, дайте сообразить.
Он смотрел, как клубы пара ползут между деревьями, окутывая кусты и скрывая очертания предметов. В этом тумане можно было спрятаться. В этом тумане можно было подкрасться незамеченным. В этом тумане можно было...
— Стратегический ресурс, — выдохнул Рыська.
— Что? — не понял Малой.
— Туман! Пар! Дымовая завеса! Ты понимаешь, что это такое? Это же прикрытие! Идеальное, экологически чистое, с грибным ароматом прикрытие! С таким прикрытием можно подобраться к чему угодно, и кто угодно нас не заметит!
— К чему, например? — спросил Крюк.
— Ко всему! К кладовкам. К дуплам. К чужим запасам. Мы же разбойники! А разбойнику без прикрытия, как рыбе без воды. Мы в прошлый раз прокололись именно потому, что действовали в открытую. А если бы у нас была дымовая завеса...
— То белки всё равно закидали бы нас шишками, — сказал Малой. — У них нюх хороший. И слух. Они бы нас по запаху нашли.
— Запах! — Рыська хлопнул себя лапой по лбу. — Ты прав! Запах единственная слабость этого прикрытия. Но её можно устранить. Нужно просто пахнуть так же, как туман. То есть грибным бульоном с тмином.
— Ты предлагаешь нам вываляться в супе? — уточнил Крюк.
— Не в супе. В запахе. Мы попросим у Степана...
— У того самого Степана, который на нас обиделся?
— Мы перед ним извинимся. Принесём ему что-нибудь. Что любят беззубые волки?
— Бульон, — хором ответили Крюк и Малой.
— Отлично. Принесём ему новый рецепт бульона. Или редкий ингредиент. Или... я придумаю. Главное, что мы должны наладить с ним отношения. Степан ключ к нашему будущему успеху!
Рыська говорил с таким жаром, что даже Крюк заразился его энтузиазмом, то есть не то, чтобы заразился, но перестал сомневаться. Малой же, глядя на брата, думал о том, что Рыська удивительно быстро переключается с одного плана на другой. Ещё вчера он готов был дружить с белками и строить сушилки, а сегодня уже придумывает новые способы что-нибудь стащить. В этом был весь Рыська он не мог долго сидеть на месте и не мог, чтобы у него не было какой-нибудь великой цели. Пусть даже цель эта время от времени менялась.
Степан между тем продолжал дуться. Пар валил уже не только из кастрюли, но, кажется, из ушей во всяком случае, вокруг его головы образовалось особенно густое облако. Он сидел, как вулкан перед извержением, и мерно раскачивался взад-вперёд, нашёптывая что-то обидное в адрес барсуков вообще и Малого в частности.
— Бестактные... — доносилось из облака. — Невошпитанные... Шпрашивают, как кушаюшь... Будто шами не видите, что никак...
— Степан! — позвал Рыська. — Уважаемый Степан! Можно вас на минуточку?
Облако раздвинулось. Показалась серая морда с очками на носу.
— Што ещё?
— Мы хотим извиниться. Официально. От имени всей нашей группы.
— Группы? — Степан приподнял бровь. — У ваш ешть группа?
— Есть. Мы называемся... э-э-э... «Барсучий актив». Занимаемся перераспределением ресурсов и оптимизацией лесного хозяйства.
— Ф-ф-формулировочка! — присвистнул Степан. — Крашиво швучит. И шовшем непонятно, шем вы жанимаетешь.
— Это пока коммерческая тайна. Но для вас, как для потенциального партнёра, мы готовы её приоткрыть.
Степан заинтересовался. Слово «партнёр» прозвучало по-деловому, и это ему польстило. Он снял очки, протёр их краем уха (уши у него были большие, мохнатые, очень удобные для протирки очков) и водрузил обратно.
— Ну, допустим, — сказал он. — И шем я могу быть вам полежен? Учтите, уголек я не ношу, поленья не колю, бегать быштро не умею — одышка от пара.
— От вас требуется самая малость, — вкрадчиво начал Рыська. — Вы умеете создавать туман. Густой, ароматный, стратегический. А нам, для наших... скажем так, операций, иногда нужно, чтобы нас никто не видел. Мы могли бы договориться: вы помогаете нам с прикрытием, а мы достаём для вас редкие ингредиенты для бульона. Или делимся частью добычи. Или...
— Што-што-што? — перебил Степан. — Вы хотите ишпользовать мой бульонный пар для каких-то тёмных делишек?
— Почему обязательно тёмных? — обиделся Рыська. — Они могут быть и светлыми. Или сумеречными. В зависимости от времени суток.
Степан помотал головой. Пар, клубившийся вокруг него, заколебался.
— Нет, — сказал он решительно. — Я не жамешан в аферах. Я чештный волк. У меня репутация. Меня ф-ф-фсе уважают как кулинара. А ешли я швяжусь ш вами, то ф-ф-фсё, прощай репутация. Шкажут: «Штепан продалшя баршукам». Нет уж, увольте.
— Но вы же обижены на нас! — напомнил Рыська. — Мы оскорбили ваши лучшие чувства! Разве не логично отомстить нам, согласившись на сомнительное предприятие?
— Мехть — это не по моей чашти, — вздохнул Степан. — Мехть — это шуета. А я предпочитаю дутьша. Это гораздо эффективнее. И калорийнее.
Рыська понял, что наскоком Степана не возьмёшь. Тут нужна была другая тактика. Долгая, осадная. Тактика постепенного втирания в доверие.
— Хорошо, — сказал он. — Не хотите помогать, не надо. Но, может быть, вы просто покажете нам, как вы дуете? Это же целое искусство, я вижу. Поделитесь мастерством. А мы взамен... ну, хотя бы за хворостом для вашей печи сходим. Или воды принесём. Мы же теперь соседи, должны помогать друг другу.
Степан польщённо шмыгнул носом.
— Ну, ешли чишто иж интереша к ишкуштву... — протянул он. — Тогда другое дело. Ишкуштво дутья — это моя гордошть. Я могу дуть ш перерывом, могу без перерыва. Могу дуть ровно, чтобы пар шлоями ложилшя. А могу порывами, чтобы ф-ф-фолнами. Это шмотрите, это надо показывать.
Он поднялся, взял свою ложку и подошёл к кастрюле. Барсуки почтительно расступились.
— Шмотрите, — сказал Степан. — Бульон кипит. Пар идёт. Ешли я дую шюжа, вот так, шверху, пар рашходится веером. Ешли шбоку,т о получаетша штуя, направленная. Ешли шнизу, то пар поднимаетша клубами и завихраетша. А ешли дуть прямо в каштрюлю — тогда бульон начинает бурлить и ф-ф-фыплёскиваться, но это уже для профи.
Он продемонстрировал. Сначала веер, и пар разошёлся красивым полукругом, окутав ближайшие кусты. Потом струю, и пар ударил в ствол сосны и расплющился о кору. Потом клубы, и над поляной закружились причудливые завихрения, похожие на грибные облака.
Барсуки смотрели заворожённо. Малой даже рот приоткрыл. Крюк задумчиво чесал дубину. Рыська же впитывал каждое слово, каждый жест, каждый выдох Степана. Он уже прикидывал, как сможет использовать это мастерство. Веер — для отвлечения внимания. Струя — для точечного прикрытия. Клубы — для создания паники. Это было не просто дутьё. Это была военная технология.
— Потрясающе, — выдохнул он, когда Степан закончил демонстрацию и утёр пот со лба. — Вы виртуоз, Степан. Настоящий виртуоз.
— Я жнаю, — скромно ответил Степан. — Меня ешё мой дедушка учил. Он говорил: «Штепан, не обязательно кушать ф-ф-фсех подряд. Иногда достаточно просто подуть». Дедушка был мудрый. Он тоже был бежзубый. У наш это шемейное.
— Семейная традиция, — подхватил Рыська. — Это святое. Мы относимся с глубочайшим уважением.
Степан растаял. То есть не в прямом смысле, он был всё-таки волк, а не масло, но выражение его морды смягчилось. Очки больше не блестели холодно и осуждающе, а как-то по-домашнему, уютно.
— Ладно, — сказал он. — Так уж и быть. Обиду я откладываю на потом. Может, вообще отменю. Ешли вы действительно интерешуетешь дутьём, я могу дать ваш пару уроков. Бешплатно. Для начала.
— Два урока! — быстро сказал Рыська. — Один для меня, один для Малого. Крюк пусть на подхвате.
— Идёт, — согласился Степан.
Малой просиял. Мысль о том, чтобы научиться дуть так же виртуозно, как Степан, показалась ему неожиданно привлекательной. Может быть, он тоже когда-нибудь сможет создавать туман? И тогда не нужно будет больше прятаться в кустах или прикрываться лопухами? Он просто дунет — и весь лес окутается мягкой, душистой пеленой, и никто не увидит, как он... ну, что бы он там ни делал.
А Рыська думал о другом. Он думал о том, что первый шаг сделан. Степан, сам того не зная, уже почти завербован. Осталось только подождать, пока он войдёт во вкус сотрудничества, а там, кто знает, может, и уговорить его на что-нибудь посерьёзнее. Не сразу, конечно. Постепенно. Стратегически.
— Тогда до завтра? — спросил Рыська. — Приходите к нам в мастерскую Клавы. Она как раз собирается испытывать новую печь — будет много пара. Потренируемся.
— У Клавы? — Степан оживился. — Давно у неё не был. Она обещала мне новый рецепт бульона иж одуванчиков. Говорит, получается прозрачный, как шлеза, и полезный для шуставов.
— Вот и совместите! — воскликнул Рыська. — И рецепт получите, и нас потренируете.
— Договорилишь, — Степан протянул лапу, и они скрепили соглашение рукопожатием. Лапа у Степана была большая, но мягкая, как старая подушка — видимо, от постоянного пара кожа распарилась и стала нежной.
Домой барсуки возвращались в самом благодушном настроении. Рыська насвистывал (безуспешно пытаясь подражать Степанову присвисту). Крюк нёс на плече дубину и размышлял, можно ли приспособить дубину для помешивания бульона. Малой просто радовался, что обида Степана отложена на неопределённый срок.
— Всё-таки хороший он, — сказал Малой. — Этот Степан. Смешной немного, но хороший.
— Все в этом лесу смешные, — отозвался Рыська. — Белки смешные. Клава смешная. Степан смешной. Один я серьёзный.
Крюк и Малой переглянулись, но ничего не сказали. Потому что спорить с Рыськой, когда он в хорошем настроении, только портить вечер. А вечер был тёплый, тихий, пахнущий хвоей и грибным бульоном. И всё, казалось, обещало, что завтра будет ещё лучше.