— Положи отцовские сапоги на место, мерзавец!
Светлана рванулась вперед, едва не опрокинув шаткий кухонный стол с липкой клеенкой.
— Ты не смеешь это трогать!
Эдуард брезгливо держал старые, потрескавшиеся резиновые сапоги двумя пальцами, а потом разжал руку.
Грязная обувь с глухим стуком шлепнулась на обшарпанный линолеум, оставив комки подсохшей глины.
— Не ори, Света. У тебя отвратительный тембр, — холодно процедил он, поправляя манжеты идеально выглаженной голубой рубашки. — Я провожу инвентаризацию хлама. Через час всё вывезем.
Светлана, женщина с растрепанным пучком тусклых волос, в растянутом красном свитере, покрытом мелкими катышками и обрезками ниток, тяжело дышала.
— Инвентаризацию?! — закричала она. — Отец умер девять дней назад! Девять! А ты уже пригнал сюда мусоровоз?! Ты даже на кладбище не соизволил приехать, сослался на свой дурацкий форум по недвижимости!
— Это был саммит застройщиков, — невозмутимо поправил Эдуард, доставая из кармана брюк смартфон. — И давай без этих твоих пролетарских истерик. Николай Степанович умер, земля ему пухом. А участок в Синявино стоит денег.
Дверь скрипнула, и в тесную, пропахшую валокордином комнатушку вошла Юля — девушка Эдуарда. Ей было лет двадцать пять, на ней блестел дутый пуховик оверсайз, а на ногах красовались белые кроссовки, которые она старательно берегла от дачной грязи.
— Эдик, тут везде пахнет мышами и какой-то кислой капустой, — скривилась Юля, прикрывая нос ладонью. — Мы долго еще? Меня тошнит от этой нищеты. И скажи своей сестре, чтобы она перестала на тебя визжать.
— Я тебе сейчас эти кроссовки на уши натяну, силиконовая кукла! — не сдержалась Светлана, делая шаг к девушке. — Это дом моего отца! Я здесь последние пять лет каждый выходной проводила! Я ему памперсы меняла, пока твой Эдик в Дубаях свои инвестиции обмывал!
— Света, остынь, — раздался густой баритон от входной двери.
В дом протиснулся Аркадий, тучный мужчина пятидесяти лет в дорогом, но помятом пальто. Юрист, давний партнер Эдуарда по сделкам. Он стряхнул капли октябрьского дождя с зонта прямо на домотканый половичок.
— Аркадий Львович? — Светлана осеклась, тяжело сглатывая. — А вы что здесь забыли?
— Я представляю интересы законного собственника, — Аркадий щелкнул замком кожаного портфеля и достал пластиковую папку. — Светлана Николаевна, давайте без драм. Эдуард попросил меня присутствовать, чтобы избежать... эксцессов.
— Какого еще собственника? — Светлана почувствовала, как по спине пополз ледяной пот. — Дача всегда была отцовской. Половина моя, половина Эдика. Я собиралась продать свою долю, чтобы съехать из коммуналки на Васильевском! У меня там плесень по стенам и соседи-алкаши!
Эдуард усмехнулся. Это была ровная, холодная улыбка человека, который заранее просчитал все ходы. Он подошел к старому серванту, провел пальцем по пыльному стеклу и посмотрел на серую полосу на коже.
— Покажи ей, Аркаш, — бросил он, доставая влажную салфетку.
Аркадий выложил на стол документ с синей печатью Росреестра.
— Договор дарения, Светлана Николаевна, — бархатным голосом произнес юрист. — Николай Степанович оформил этот участок и дом на Эдуарда еще три года назад. Документ зарегистрирован в установленном законом порядке.
Светлана уставилась на бумагу. Буквы прыгали перед глазами. Договор дарения. Три года назад.
— Нет... — издала она. — Это вранье! Отец не мог! Он ненавидел тебя, Эдик! Ты украл у него деньги с пенсионной книжки в десятом году! Он тебя на порог не пускал!
— Ну, как видишь, пустил, — Эдуард брезгливо бросил грязную салфетку в пустую банку из-под растворимого кофе. — Старики бывают сентиментальны. Я приехал, извинился, привез ему хороший коньяк. Он расчувствовался и подписал бумаги.
— Ты его напоил! — закричала Светлана, ударив кулаками по столу, и ложечка на блюдце жалобно звякнула. — Ты подсунул ему бумаги, когда он был пьян! Он же после инсульта почти не читал!
— Осторожнее со словами, Светочка, — процедил Эдуард, и его глаза сузились. — Это клевета. Нотариус подтвердил его вменяемость. Участок мой. И я его уже выставил на продажу. Покупатели приедут завтра утром. Так что собирай свои кастрюли, или что у тебя там, и проваливай.
— Эдик, а вот эту штуку можно я заберу? — подала голос Юля, указывая длинным ногтем на массивный, покрытый черной копотью железнодорожный фонарь, стоявший на печи. — Это же винтаж! В лофте на Петроградке будет смотреться просто огненно.
Светлана резко обернулась. Ее лицо пошло красными пятнами.
— Не смей. Трогать. Фонарь! — прошипела она с такой ненавистью, что Юля отшатнулась. — Отец с ним двадцать лет по путям обходчиком отходил! Это память!
— Юль, бери, — спокойно разрешил Эдуард. — Все, что в этом доме — теперь мое.
— Ах ты ...!
Светлана бросилась к печи, схватила тяжелый металлический фонарь за дужку и прижала к груди. Пальцы испачкались в многолетней саже.
— Ничего ты не получишь! Ни фонарь, ни посуду! Я сейчас все здесь разобью к чертовой матери!
— Аркадий, вызывай полицию. Статья за порчу чужого имущества, — ледяным тоном скомандовал Эдуард.
— Да пошел ты со своей полицией! — Светлана в истерике замахнулась фонарем, собираясь швырнуть его в стеклянный сервант.
Она сделала резкий рывок, но тяжелая чугунная ручка выскользнула из влажных рук. Фонарь с грохотом рухнул на чугунную конфорку печи.
Раздался звон разбитого толстого стекла. Дно фонаря, оказавшееся фальшивым, с треском отвалилось, и на грязный пол выпал плотно свернутый полиэтиленовый пакет.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только шумом дождя по жестяной крыше.
Светлана, тяжело дыша, опустилась на колени. Ее руки дрожали, когда она надорвала плотный пакет. Внутри лежали сложенный вдвое листы бумаги.
— Что там? — Эдуард сделал шаг вперед, его невозмутимость дала трещину. — Дай сюда.
— Пошел вон! — рявкнула Светлана, разворачивая лист.
Это был бланк с синей печатью банка.
Она начала читать вслух, ее голос дрожал, но с каждым словом наливался силой:
— «Завещательное распоряжение. Я, Николай Степанович Громов, находясь в здравом уме... поручаю выдать все денежные средства, хранящиеся на счете номер... моей дочери, Светлане Николаевне Громовой».
— Какие еще средства? — фыркнул Эдуард, но его левый глаз предательски дернулся. — У него пенсия была пятнадцать тысяч. Там на похороны едва хватало, я уверен, ты все выгребла.
Светлана развернула другой лист. Взгляд зацепился за графу «Остаток вклада».
— Двадцать два миллиона рублей, — прочитала она по слогам, подняв на брата удивленные глаза.
— Сколько?! — взвизгнула Юля, едва не споткнувшись о порог.
Аркадий Львович крякнул и быстро достал очки из нагрудного кармана.
— Этого не может быть!
Эдуард побледнел. Он бросился к Светлане, пытаясь вырвать листок.
— Откуда у этого нищеброда такие деньги?!
Светлана с силой оттолкнула брата.
В ней проснулась такая дикая, звериная ярость, что Эдуард отлетел к стене и ударился спиной о дверной косяк.
— Не подходи! — заорала она на весь дом. — Не смей прикасаться! Откуда?! А я тебе скажу откуда! Он свою коллекцию продал! Те самые золотые николаевские червонцы, которые ты искал по всем шкафам!
— Он клялся, что потерял их! — прошипел Эдуард, массируя ушибленное плечо.
Его лицо исказила гримаса неподдельной злобы.
— Он прятал их от тебя! Потому что ты — вор!
В пакете оказался еще один тетрадный листок, исписанный корявым, прыгающим почерком отца после инсульта.
— Смотри! Тут письмо! «Светка, дочка. Знаю, что Эдик хитростью дачу на себя переписал. Я тогда слаб был, таблеток перепил, не соображал. Прости старика. Но монеты я ему не отдал. Продал их через хороших людей. Деньги в банк положил. Все тебе, Светочка. За то, что не бросила. За супы твои, за уколы. А Эдик пусть давится этими гнилыми досками».
Светлана запрокинула голову и расхохоталась. Это был громкий, злой, истеричный смех, переходящий в рыдания. Слезы катились по ее впалым щекам, оставляя мокрые дорожки.
— Двадцать два миллиона, — шептал Эдуард, глядя в пустоту.
Потом он резко повернулся к юристу:
— Аркадий! Мы оспорим это! Он был недееспособен! Мы докажем!
— Ничего ты не докажешь, и...т! — Светлана вытерла лицо грязным рукавом. — Завещательное распоряжение в банке оформляется лично! При сотрудниках! Ты получил дачу? Подавись ей! Жри эту гнилую крышу, эту плесень! Забирай всё!
— Света, послушай, — голос Эдуарда внезапно стал мягким, вкрадчивым, словно ничего не произошло. Он попытался улыбнуться. — Мы же семья. Ну зачем нам ссориться из-за бумажек? Давай обсудим всё спокойно. Эти деньги... их нужно правильно инвестировать. Положить в надежные активы. Я могу помочь.
Светлана смотрела на него несколько секунд. На его дорогую рубашку, на уложенные гелем волосы, на его фальшивую, приклеенную улыбку.
— Знаешь, что, братик? — тихо, с расстановкой произнесла она. — Иди в задницу со своими активами.
Она подошла к столу, сгребла в рюкзак свою старую косметичку, моток дешевых ниток и отцовский термос. Банковские документы она аккуратно сложила во внутренний карман на молнии и застегнула его булавкой прямо сквозь ткань свитера.
— Ты не сможешь ими распорядиться, ты же т...я швея! — сорвался на крик Эдуард.
Его хладнокровие исчезло без следа.
— Ты их спустишь на какую-нибудь благотворительность или пропьешь!
— Не твое собачье дело, — Светлана подошла к двери и с силой толкнула Юлю плечом, освобождая проход. — Вымой полы, когда будешь уезжать, собственник. Наследил тут.
Она вышла под ледяной дождь, не раскрывая зонта. Сапоги вязли в глине, но она шла прямо, сжимая лямки старого рюкзака. Внутри бушевал адреналин. Всю жизнь она терпела. Терпела пьяные выходки соседей, терпела копеечные заказы, терпела снисходительные взгляды брата. Хватит.
***
Спустя восемь месяцев на Петроградской стороне в светлом помещении с высокими потолками пахло лавандовым саше и свежесваренным кофе.
Светлана стояла у большого раскройного стола из массива дуба. На ней был стильный брючный костюм сложного горчичного цвета, сшитый по ее собственным лекалам, а волосы были уложены в аккуратную, короткую стрижку.
— Светлана Николаевна, поставщики из Италии прислали образцы шелка, — молодая помощница положила на стол тяжелый каталог.
— Оставь, я посмотрю позже, — кивнула Светлана, проводя ладонью по гладкой поверхности стола.
Она не стала покупать приюты для животных. Не стала раздавать деньги нуждающимся или строить больницы. Она купила огромную коммерческую площадь и открыла салон элитных тканей и фурнитуры. Для себя. Только для себя.
Звякнул колокольчик на входной двери.
Светлана подняла взгляд. На пороге стоял Эдуард. Он сильно похудел, его пальто потеряло былую лоск. Дачу в Синявино он так и не смог продать за нормальные деньги — после сильного снегопада там рухнула крыша.
— Света, — хрипло сказал он, подходя к стойке. — Я... мне нужен кредит. Банки отказывают. Аркадий меня кинул, забрал фирму. Юля ушла. Света, дай в долг. Под проценты. Я расписку напишу.
Светлана взяла со стола тяжелые, профессиональные портновские ножницы. Металл холодил пальцы. Она посмотрела на брата без злости, без торжества. Просто как на бракованный кусок дешевой синтетики.
— У нас тут магазин тканей, Эдуард Николаевич, — ровным, ледяным голосом произнесла она. — Микрозаймами мы не занимаемся.
— Света, я же твой брат! — он оперся руками о стол, в глазах стояла паника. — Я на улице останусь!
— Девушка, — Светлана повернулась к помощнице, игнорируя брата. — Вызовите охрану. Тут какой-то посторонний человек мешает рабочему процессу.
Она отвернулась и подошла к стеллажу с итальянским бархатом. Она слышала, как Эдуард что-то кричал, как его выводили за дверь охранники бизнес-центра, как хлопнула стеклянная дверь.
Светлана глубоко вдохнула запах новой ткани. Впервые за сорок пять лет в ее жизни всё было выкроено идеально ровно. Без гнилых ниток и кривых швов.