А вот мне он не нравится.
Модильяни…
Вот как бывает - и стоит миллионы, и все руки заламывают в восторге, и взахлеб нахваливают, и восхищаться им положено, чтобы прослыть тонким ценителем…. А ничего. Ну не мое. Бывает.
Во времена советских запретов любить Модильяни и прочих депрессивных алкоголиков и тунеядцев, значило быть интеллигентным, тонким, глубоким. И обязательно томно- несчастным.
Помните фильмы Рязанова, Данелии, Авербаха? На серой стеночке - непременный Модильяни. Значит, тут живёт герой- интеллектуал с разбитой судьбой. Этакая метка, сигнальный флажок, идеологический подкоп под соцреализм с его полными жизни красномордыми героями и крепкими, кровь с молоком, героинями. Вдарим абсентом по советской действительности, и травки сверху покрошим. Кому надо, тот поймет. Для остальных картинка с пустыми глазами - сигнал, тут живет лишний человек, тявкающий на лучший в мире строй из подворотни. Тот кто носит адидас, завтра родину продаст. А уж с тем, у кого на стенке портреты тощих странных людей без глаз, нам точно не по пути.
Да, объективно - талантище, стиль неповторимый, глубина, но … не мое. Бывает. Вот все любят Высоцкого до потери последней систолы, а я вот нет. И вовсе не потому, что люблю тоталитаризм, просто у меня другие любимые авторы.
Но интересный же был товарищ, этот итальянец, слов нет. От рождения до смерти - один сплошной сюжет для небольшого рассказа.
Итак. Жизнь маленького Амедео, или Моди, такое вот милое семейное прозвище, началась в роскоши. Мама гения, сеньора Евгения Гарсен, из французских евреев, собралась рожать младшего сына аккурат в тот момент, когда на пороге её дома в Ливорно появились приставы с острым желанием описать имущество разорившегося угольщика Фламинио Модильяни, отца семейства и с минуты на минуту счастливого отца. Милый закон тех лет запрещал кому-либо трогать ложе роженицы, нашим бы проворовавшимся чиновникам эдак-то, поэтому практичная еврейская семья свалила на постель всё, что еще оставалось ценного в доме. Пока счастливый отец радовался сыну и гордился своей находчивостью, голова матери, напротив, была полна дурных мыслей. Предчувствия её не обманули- жизнь любимого последыша была настоящим руководством, как быть несчастным и угробить себя в 35 лет.
С самого начала всё пошло не так - мальчик был слабенький и с рождения страдал всевозможными легочными болезнями, всего через каких-то 35 лет убивших его.
Семья обеднела, но воспоминания о лучших сытых временах были живы - мать учила понимать музыку и искусство, а тетка из Марселя французскому языку и манерам. Что ж, будущему художнику легко было перебраться из Ливорно в Париж, когда тяга к рисованию стала непреодолимой.
Сначала в Париже все складывалось неплохо - отели, квартиры начинающий художник снимал на присланные матерью деньги. А потом … Надежды потухли - Париж не хотел принимать ни странные картинки молодого красавца, ни его странные скульптуры. А Моди бросался в свои увлечения с головой - в мастерской не осталось места для никому не нужных скульптур, и он просто решил утопить их - вот же повезет тому, кто когда-нибудь найдет это кладбище на дне пруда в парижском предместье. С картинами было проще - ими он расплачивался за кров, за еду, за позирование, за покровительство меценатов. Представьте сцену - в парижское кафе приходит компания молодых дурно одетых голодных молодцов. Сидя за столиком, она бросают колкие замечания прохожим, смущают дам скабрезными шуточками, и, расплатившись рисунками, пьяные и счастливые, под утро удаляются в свои мастерские под руку с подружками на час, на день, на ночь…
Иногда веселая компания устраивает завсегдатаям неожиданный праздник. Моди в образе Санта Клауса щедро угощает всех сладкими пастилками и искренне радуется, что гости начинают вести себя странно, поют и веселятся. А пуще всех веселится Моди, забывший предупредить, что в пастилках была намешана щедрая порция гашиша.
Если бы мне предложили поставить оперу Пуччини Богема, я просто представила все эти оргии в малейших подробностях и тщательно перенесла бы их на сцену. Париж, Монмартр, драные стены холодных мастерских, а среди клочков грязных обоев картины, которые спустя полвека будут стоить миллионы… Богема, и последний из её великих могикан - Амедео Модильяни, болезненный итальяшка, рисующий людей без глаз.
Но у каждого героя богемы была своя муза. Кто бы вспомнил негодяя Родольфо, не погуби он любящую Мими? Богема - высокие лбы, высокие чувства, невиданное женское благородство и готовность к крайней самоотверженности. Ветреные художники соблазнили, написали пару картин, и выставили вон - что ж, юная муза в отставке удаляется в небытие без истерик и сцен, и умирает с достоинством героини древней трагедии.
Полагаю, Модильяни был бы в моей опере главным героем. Красавец тенор, итальянец, обаятельный негодяй. У Пуччини его зовут Родольфо. А Родольфо положена своя Мими. В либретто оперы девушка приходит в студию к друзьям попросить огня и остается там со всеми вытекающими из свободных нравов того времени последствиями. А потом, нелюбимая, преданная ему и им, благородно умирает от чахотки, став для ветреного таланта ненужной. К слову, премьера оперы состоялась в 1896 году, а спустя пару десятков лет Модильяни повторил историю почти слово в слово, только еще более оперно. Ох, crepe, и почему я не Титель?….
В моей опере было бы аж три Мими, а ещё легким облачком по краешку прошла бы русская, которая писала стихи.
Женщины в жизни Модильяни играли важнейшую роль. Они были для него непросыхаемым источником вдохновения, куда там абсенту и кальвадосу.
Новая страница великой книги искусства в стиле ню была написана Модильяни самыми яркими красками, и по существу сделала его великим классиком жанра. Начиная с академии Обнаженной натуры еще в Италии, женское тело стало для Модильяни главным сюжетом. Его нюдовые полотна великолепны, женщины на них феноменально изящны и хороши. Стиль Модильяни - не реализм, не классика, свой, неповторимый.
Экспрессионизм, но не для меня, а по учебнику. Все в картинах - линии, краски, изгибы тела - космос, кроме одного - на его картинах нет глаз. Темные провалы, без души и без света. И пусть говорят, что так нарисовал бы женщину и мой шофёр, так они просты, и даже примитивны. Так, да не так.
И кто ж был музой непутевого любителя абсента?
Самой распиаренной связью Модильяни была, без сомнения, Анна Ахматова. Безудержная фантазия на тему двух великих имен - каков соблазн навертеть вокруг нагромождения лжи?
Мы, обыватели, сразу вспоминаем знаменитый портрет в синем, где Ахматова, состоящая из сплошных углов, сидит, закинув ногу на ногу, повернув голову к зрителю своим великим носатым профилем, но это не Модильяни, а Альтман. Упс.
Модильяни никогда не писал Ахматову, он рисовал её в стиле ню. Каков поворот - он рисует её голой- и вот уже додуматься до страстной связи проще простого. И даже несмотря на это я уверена, что связь Ахматовой с Модильяни была чисто дружеской. Эту связь, более тесную чем увлечение молодых неординарных людей друг другом, не подтверждает ни Ахматова, ни Модильяни, и этому нет никаких документальных свидетельств. У меня не складывается картинка секса между Ахматовой и Модильяни. Ну не получается. Хотя бы исходя из обстоятельств их знакомства, произошедшего во время свадебного путешествия Ахматовой и Гумилева в Париж. Сразу после замужества по любви молодая утонченная женщина без оглядки бросается в интрижку с другим мужчиной? Да, он талантлив, красив, всегда пьян и под кайфом, привлекает своей непроходимой раскрепощенностью, но Анна Андреевна никак не напоминает мне Мюзетту из моей оперы. А вот прогулки до утра, стихи, разговоры запоем - вполне. Немножко абсента дружбе не помеха, и вернувшись после прогулки Моди рисует Анну ню - переносит свои представления о ней на бумагу.
Мысли путаются, как линии под карандашом - и вот уже 14 ню-рисунков порождают легенду о страстной любви двух гениев. Удобно и красиво, а сколько книг было написано о том, чего не было… а в реальности лишь переписка в полтора года, и все прошло. Лишь рисунки на память.
Мы хотели муки жалящей
Вместо счастья безмятежного…
Не покину я товарища
И беспутного и нежного.
А вот вторая история уже не грезы, а сплошной реализм. Беатрис Гастингс, англичанка, женщина - универсал на все руки - писательница, репортер, путешественница, литературный критик, возникла в поле зрения Модильяни прямо перед войной.
Два мучительных для обоих года - он рисует её обнаженной и одетой, пьет, получает другие привычные радости, она - тщетно пытается сделать из него нормального человека. Когда становится ясно, что доминировать в этом странном союзе не получится, Беатрис бросила художника и стала более успешно перевоспитывать итальянского скульптора Альфреда Пине.
И в её портретах вместо глаз - пустая бесконечность.
А вот третья, более или менее стабильная связь, сделала бы либретто моей Богемы еще более трагичным. Симона Тиру, умница, приехала из Канады в Париж, чтобы изучать медицину.
Но вместо Сорбонны девица без оглядки бросилась в отношения с беспутным художником. Постановочное знакомство - он заплатил за её покупки в лавочке или оплатил её завтрак своим рисунком. Художник верен себе - денег нет, но есть рисунок. Модильяни не любил её, он ПОЗВОЛЯЛ ей - быть его натурщицей, вытаскивать его, запойного, из притонов, иногда ложиться с собой в постель. Неизбежная беременность закончилась некрасиво - Модильяни от отцовства открестился и просто выставил женщину из своей жизни вместе с их сыном. Через год Симона умерла от туберкулеза, прямо как Мими в Богеме.
Только вот прояснившийся на минуту в опере Родольфо не держал её за руку в её последний час. Нашего героя бедная Симона не волновала. И она тоже была слепа на полотнах.
«Клянусь головой моего сына, который для меня — все, что я далека от какой бы то ни было хитрости. Но я Вас слишком любила, и я так страдаю, что умоляю Вас об этом, как о последней милости… Мне просто хотелось бы немножко меньше ненависти с Вашей стороны. Умоляю Вас, взгляните на меня по-доброму. Утешьте меня хоть чуть-чуть, я слишком несчастна, и мне нужна только частица привязанности, которая бы мне так помогла»,- писала Симона Амедео. Нет комментариев. А у вас?
А вот четвертая, и последняя, женщина Модильяни смогла вывернуть негодяя наизнанку. Если сначала увидеть один из многих портретов, а потом фото подлинной Жанны Эбютерн - шок обеспечен. Черная невеста из потустороннего мира с огромными глазами ничего общего не имела с картинами Модильяни, рыжеватая шатенка Жанна ослепительно красива и взросла для своего почти подросткового возраста. А глаза на картинах наконец открылись.
Где он встретил эту красавицу? Да какая разница. На дворе 1917 год. Ему 32, ей 18, она начинающая художница. Время трудное, нищее, голодное, несчастливое. Она стала моделью Модильяни и женщиной его жизни.
И смерти. Они вместе жили, вместе скитались, вместе пережили самую короткую персональную выставку в истории живописи, когда жандармы в день открытия прикрыли экспозицию по причине её «голой непристойности», бежали от немцев, готовых войти в Париж.
Он называл её Жан, и никогда не рисовал её обнаженной, она называла его - Моди. В 1918 году у пары на свет появилась еще одна Жанна, дочка была незаконнорожденной и носила фамилию матери. Вместе пара почти подошла к порогу славы - выставка в Лондоне и Осенний салон в Париже прошли триумфально для Модильяни. Казалось бы, судьба наконец улыбнулась - Жанна вновь беременна, успех не за горами, невероятно, но Амедео даже предложил Жанне пожениться, однако гений саморазрушения не способен остановиться и изменить образ жизни - слабое здоровье художника непоправимо разрушено.
Вместо свадебного приема в мэрии он оказался в больнице с туберкулезным менингитом. Модильяни скончался 24 января 1920 года. Беременную на девятом месяце Жанну увезли родители. Сутки она простояла у окна в своей комнате, уставившись невидящими, как на полотнах любимого, глазами в холодное стекло, а когда силы осмыслить потерю Моди иссякли, вышла в
окно.
Она ушла к любимому вместе с их сыном, который должен был родиться на днях.
Родные Жанны, строгие католики, которые переживали из-за грядущей свадьбы дочери с евреем, теперь должны были найти силы пережить самоубийство дочери и гибель нерожденного внука.
Модильяни упокоился в еврейском уголке парижского Пер-Лашеза. Долгих десять лет семья Жанны противилась их воссоединению в одной могиле, потом сдалась, и Жан и Моди наконец воссоединились, пусть не на небесах, но хотя бы в земле.
«Амедео Модильяни, художник. Родился в Ливорно 12 июля 1884 года. Умер в Париже 24 января 1920. Смерть настигла его на пороге славы»
«Жанна Эбютерн. Родилась в Париже 6 апреля 1898. Умерла в Париже 25 января 1920. Верная спутница Амедео Модильяни, принесшая в жертву ему свою жизнь»
Их малыш с ними. Наверное они зовут его Моди.