Меня зовут Лариса Михайловна Курочкина. Шестьдесят пять лет. Тридцать пять лет я была бортпроводницей «Аэрофлота» — с тысяча девятьсот семьдесят девятого по две тысячи четырнадцатый. После летной работы — шесть лет инструктор учебно-тренировочного центра «Аэрофлота» в Лобне, готовила молодёжь до полётов. На полной пенсии пятый год. Двушка на Войковской, дом четырнадцать корпус один, двенадцатый этаж.
Замужем за Виктором Алексеевичем сорок лет в этом году. Виктор — шестьдесят семь, инженер-конструктор Опытного конструкторского бюро Туполева на Радио, тридцать девять лет проработал на одной фирме, на пенсии семь лет. Дочь Анна — тридцать девять, бортпроводница «Аэрофлота» Шереметьево, на лайнерах А330, замужем, сыну Кирюше одиннадцать. Сын Дмитрий — тридцать пять, в КБ «Сухой», инженер, женат, детей пока нет.
Я в авиации с девятнадцати. Поступила в школу бортпроводников после школы номер семьсот тридцать шесть в Кунцеве — у нас в школе был выпускник, который летал на международных рейсах, рассказывал. Я хотела летать. Прошла отбор: рост, английский, спокойствие на тестах. Курс — девять месяцев в Шереметьево. С восемьдесят первого — на регулярных. Внутренние линии, потом международные. Последний рейс — пятого февраля две тысячи четырнадцатого, Москва-Хельсинки-Москва, А330, командир Карасёв Игорь Александрович, моя смена номер пять, бригада из шести человек. После рейса в Лобне в УТЦ — инструктор по экстренным процедурам, тренажёр «Боинг семьсот тридцать семь».
Тридцать пять лет в небе. Иногда мне кажется, что небо во мне больше, чем земля.
***
Двенадцатого мая, понедельник, в одиннадцать ноль пять утра я вошла в терминал «B» Шереметьево как пассажир. Чемодан на колёсиках двадцать на сорок на пятьдесят пять, ручная кладь, паспорт, посадочный талон. Рейс SU шесть тысяч тридцать три Москва-Калининград, вылет тринадцать двадцать пять, посадка в Храброво пятнадцать ноль ноль по местному.
Я в это терминал ходила тридцать пять лет служебным проходом. Сегодня — с пассажирами, через рамки, по очереди. Это был мой второй пассажирский полёт за всю жизнь. Первый — в две тысячи семнадцатом, когда мы с Виктором летели в Прагу к его коллеге, и я сидела в кресле и не верила, что я просто сижу.
Я в Калининград летела к Зинаиде Викторовне Шумиловой — Зине. Мы с Зиной выпустились из одной школы бортпроводников в семьдесят девятом, бригада «Звезда», нас в группе было двенадцать девочек, мы до сих пор все знакомы между собой, кто живы. Зина двадцать пять лет летала на «Аэрофлоте» внутренние и международные, потом в девяносто девятом вышла замуж за пилота из Калининграда — Андрея Ивановича Шумилова, командира на «России», сейчас он на пенсии — и переехала туда. Тридцать второй год живут в Светлогорске. Зина мне в марте написала: «Лариса, приезжай в мае. Море уже тёплое для нас, и Андрюша как раз варит уху из пеленгаса.» Я билеты взяла на двенадцатое-пятнадцатое.
Регистрация прошла. Контроль прошёл. В зале ожидания на гейте E22 я взяла кофе в «Шоколаднице», села у окна. За окном стоял мой А321, бортовой номер VQ-BHQ, два двигателя CFM56, я его узнала по характерной форме обтекателя сопла. Я их все наизусть. Это профдеформация: даже сейчас, через одиннадцать лет с последнего вылета, я смотрю в окно аэропорта и читаю самолёты, как кто-то читает книги.
Объявили посадку.
***
В салоне меня место семнадцать «D», у прохода. Я люблю «D» — оттуда видно бригаду в галерее и можно встать первой при необходимости. Профессиональная привычка, я знаю.
В семнадцатом ряду, у окна — место семнадцать «F», сидела молодая женщина, лет тридцати, с туго затянутым в спортивный пучок русым волосом, в джинсах и серой кофте. Рядом с ней, на семнадцать «E», сидела девочка лет четырёх в розовых лосинках и в свитере с белым кроликом. Девочка была пристёгнута, держала в руке плюшевого медведя — медведь был старый, потрёпанный, явно семейный.
Я устроилась. Поставила сумку под сиденье. Бортпроводница, молодая, лет двадцати пяти, с бейджем «Алина», прошла по проходу с проверкой пристёгнутых ремней. Я ремень пристегнула. Алина мне улыбнулась нейтральной улыбкой, как улыбаются пассажирам.
Включились двигатели. Самолёт начал руление.
Девочка у окна посмотрела на здание терминала — оно поехало назад. Девочка вдруг сделала глубокий вдох и заплакала. Не громко, а тихо, без надрыва, как плачут дети, которые ещё не понимают, что им страшно, но уже знают, что им плохо.
— Маша, всё хорошо, — сказала мама. — Маша, мы летим к бабушке. Маша, не плачь.
Маша заплакала громче. Мама положила ей ладонь на спину, погладила. Маша посмотрела на маму. Мама сама была бледная. У мамы за полминуты выступил на лбу пот.
Алина пошла по проходу к нашему ряду. Я её узнала по походке — она шла быстро, но не суетясь, ровно, как нас учили в Шереметьево в восьмидесятом. Молодец Алина.
— Девушка, всё в порядке? — спросила Алина у мамы.
— Нет. У нас первый полёт. У Маши и у меня. Я её одна везу к моим родителям в Калининград. Она боится. И я… — мама сглотнула.
— Сейчас, — сказала Алина. — Минутку.
Алина пошла за бортовой аптечкой. Маша заплакала громче — она почувствовала, что мама на грани.
Я наклонилась к ним через спинку семнадцатого «E». Тихо, чтобы не пугать.
— Девушка, я могу с Машей поговорить? Я тридцать пять лет работала бортпроводницей.
Мама посмотрела на меня. Не сразу. Потом кивнула.
— Пожалуйста.
— Маша, — сказала я через спинку. — Меня зовут Лариса Михайловна. Я с тобой познакомлюсь?
Маша посмотрела на меня. Слёзы стояли, но смотрела.
— Маша.
— Очень приятно. Маш, у тебя медведь?
— Сеня.
— Сеня — это медведь?
— Сеня — медведь.
— Сеня тоже первый раз в самолёте?
— Тоже.
— Маш, тогда я тебе расскажу одну вещь. Самолёт — это большой металлический кит. Вот тут под нами два двигателя. Они называются турбины. Они работают так, что внутри них крутится огромный вентилятор — как ваш дома вентилятор летом, только в сто раз больше. И этот вентилятор делает воздух очень густым, и от этого нас всех поднимает в небо. Облака — это вода, которая решила полетать. И мы тоже сейчас будем летать с водой, рядышком.
— Облака не вода.
— А я тебе скажу — вода. Бабушка моя на земле когда стирала, она тазик воды плескала в небо, и из этого получались облака. А облака потом обратно дождём капают. Вот так и работает.
Маша подумала. Сказала:
— Бабушка тоже?
— Бабушка тоже. Все бабушки. Спроси у своей бабушки в Калининграде, она тебе подтвердит.
— Хорошо.
Самолёт развернулся на полосу. Включились двигатели на полный.
— Маша, — сказала я. — Сейчас будет шум. Очень громкий. Это турбины разгоняются. Не страшно. Хочешь, мы с тобой и с Сеней посчитаем до десяти, пока шум?
— Да.
— Раз. Два. Три.
Самолёт разгонялся.
— Четыре. Пять. Шесть. Семь.
Колёса оторвались. Маша вцепилась в Сеню.
— Восемь. Девять. Десять.
Мы оторвались. Самолёт лёг в набор. Шум перешёл из рёва в ровный гул.
— Маш, открой глаза.
Маша открыла. За окном уже было синее небо, белые облака внизу.
— Видишь, бабушкина вода.
— Бабушкина.
Маша заулыбалась. Не сразу, через полминуты, но улыбка дошла до глаз.
Мама положила ладонь Маше на колено. Посмотрела на меня поверх Машиной головы. Сказала «спасибо» одними губами. Я кивнула.
***
Алина вернулась с аптечкой. Увидела, что Маша смотрит в окно и улыбается, что мама перестала бледнеть. Поставила аптечку обратно. Подошла ко мне.
— Спасибо вам. Вы где летали?
— «Аэрофлот», семьдесят девятый-две тысячи четырнадцатый. Шереметьево, бригада пятая в последние годы. Потом шесть лет в УТЦ Лобня инструктор по экстренным.
Алина выпрямилась. Я заметила, как её лицо изменилось — она поняла, что говорит со старшей бортпроводницей.
— Лариса Михайловна Курочкина? УТЦ?
— Я.
— Вы у нас в две тысячи восемнадцатом вели экстренные процедуры. Я только что выпустилась. Вы про дверь аварийного выхода А321 рассказывали.
— Помню курс. Не вас лично, простите.
— Это нормально. Нас в потоке было тридцать пять. Можно, я командиру передам, кто у нас в семнадцатом «D»?
— Передайте. Привет передайте от Курочкиной. Если он из старых.
— Командир Кузнецов Алексей Викторович. Из новых, но он вас знает по фамилии. Я скажу.
Алина пошла к кабине.
Через двадцать минут командир по громкой связи объявил курс и высоту. В конце добавил, не переходя на личный тон: «На борту с нами сегодня летит Лариса Михайловна Курочкина, тридцать пять лет „Аэрофлота", позвольте поблагодарить её от лица экипажа.» В салоне зааплодировали. Я не оборачивалась. Маша из семнадцатого «E» протянула ко мне ладошку через спинку — я её пожала.
***
В Храброво на земле в пятнадцать ноль восемь Маша с мамой быстро прошли мимо нас по проходу. Мама несла Сеню. У выхода из самолёта Маша обернулась, посмотрела на меня, помахала. Я помахала в ответ.
В зале прилёта меня ждала Зина. В синем плаще, в белом шарфе, с зонтиком — небо в Калининграде было серое, моросило. Зина за тридцать два года стала похожа на саму себя в семьдесят девятом — у неё всё та же осанка, прямая спина, профессиональная привычка. Бортпроводница не разучается стоять.
Мы обнялись на середине зала.
— Лариса, как долетела?
— Помогла одной девочке. Зин, мне понравилось.
— Расскажешь.
Зина повела меня к машине — «Ниссан Альмера» две тысячи двенадцатого, машина её Андрея. Сели. Поехали в Светлогорск.
***
Сорок километров по трассе на запад. Сосны, дюны, серые домики. Дождь почти перестал. В Светлогорске Зина остановилась не у дома — на спуске к морю, у канатной дороги. Мы прошли пешком метров двести по променаду — пустой в межсезонье, чайки, песок мокрый.
Сели на скамейку у самой воды. Море было серо-зеленое, без волн.
— Зин, — сказала я. — Я тебе расскажу, что я в самолёте поняла. Я думала, я бортпроводница, потому что тридцать пять лет в самолёте. А оказывается, бортпроводница — это что-то, что остаётся после самолёта тоже. На земле тоже остаётся. Я Маше — четырёхлетней девочке — рассказала про двигатели как четырёхлетней моей дочке двадцать пять лет назад на кухне в Войково. Это всё тот же навык. Никуда не девается.
Зина смотрела на воду. Сказала:
— Я в магазине в Светлогорске тётке с двумя пакетами помогаю на лестнице вниз спуститься. Каждый раз. Это, оказывается, тоже бортпроводницкая привычка. Спросить, нужна ли помощь, и предложить руку.
— Тридцать пять лет в небе, — сказала я. — А оказывается, главное было — научиться спросить вовремя.
Зина положила ладонь поверх моей на скамейке. Не убрала минуту.
Чайка села на камень метрах в пяти.
— Лариса, у нас Андрюша варит уху из пеленгаса. К шести успеем.
— Успеем.
Мы пошли по променаду обратно. Я сказала ещё:
— Зин, я в Москве дочке скажу: пусть Анна моя летает спокойно. У них, у молодых, та же школа. Они будут на земле тоже бортпроводницы. Это никуда не девается. Это, оказывается, как геометрия — раз изучил, всю жизнь.
Зина засмеялась.
— Ларис, ты всегда умела сравнения.
Над морем летели две чайки. В небе ровный гул — где-то на эшелоне, тысяч на десять метров над нами, проходил рейс. Я подняла голову, посмотрела. Зина тоже подняла.
Мы постояли. Пошли дальше.
***
Если эта история отозвалась, подпишитесь на канал «Окно во двор», чтобы не пропустить новые рассказы. У нас тут — каждые два-три дня — про женщин из обычных подъездов и обычных самолётов, у которых на земле остаётся то, чему их учили в небе.