Сергей поставил тарелку на стол. Антонина Павловна проследила за его рукой так, будто он вылил суп ей на колени.
— Опять пересолено, — сказала она, даже не попробовав.
— Мам… — начала Катя.
— Я не тебе. Я ему. У него ни вкуса, ни слуха. Ни квартиры, Катенька, ни нормальной профессии. Дизайнер… Рисует свои кружочки за копейки.
Сергей сжал ложку.
— Антонина Павловна, я зарабатываю достаточно.
— Достаточно — это когда жена в декрете может не думать, чем за коммуналку платить. А ты ей: «Кать, подожди до пятницы». Это называется «достаточно»? — она отодвинула тарелку. — Я своей дочери такой жизни не желала. Я её не для тебя растила, Серёжа. Я её растила для счастья.
Катя опустила глаза. Тишина стала плотной, как вата.
— Мама, хватит.
— А что — хватит? Что я такого сказала? — Антонина Павловна всплеснула руками. — Я правду говорю. Ты посмотри на него: сидит, молчит. Зять называется.
— Я не молчу, — тихо сказал Сергей.
— А что ты скажешь? Что ты личность? Что мы должны тебя уважать? Ты мою дочь из Москвы в эту дыру увёз. В съёмную конуру. Без ремонта, без перспектив. Соседи — алкаши. Подъезд — страшно зайти. И она теперь стирает носки твои в тазу, в холодной воде!
— Там есть стиральная машина, общая правда,— сквозь зубы произнёс Сергей.
— Врёшь! Катя! Он опять врёт при мне, смотрит мне в глаза и врёт!
Сергей резко встал.
— Я не давал вам права меня оскорблять. Никогда.
— Ой-ой-ой, какие мы гордые. Садись. И не смей на меня кричать в моём доме.
— Это наш дом. С Катей. Мы снимаем эту квартиру на наши деньги.
— На свои копейки. Катя, скажи ему! Объясни своему мужу, что мать нужно слушать, пока мать жива. Потом поздно будет локти кусать.
Катя закрыла лицо руками. Её плечи затряслись.
— Довёл, — выдохнула Антонина Павловна с жуткой, почти светящейся радостью. — Довёл жену до слёз. Герой. Мужчина. Поздравляю, Серёжа. Можешь гордиться.
— Катя, пожалуйста, не плачь. — Сергей опустился перед ней на корточки, взял за ледяные пальцы. — Я люблю тебя. Ты слышишь? Не слушай её.
— Её? — Антонина Павловна поднялась. Стул с грохотом упал. — Я «она» теперь? Я мать! Мать, которая жизнь положила! Я ночами не спала, когда она болела, я на трёх работах горбатилась, чтобы у неё было хоть что-то… А ты… Тьфу! — она действительно сплюнула на пол, у самых его ног. — Ты — ноль. Ты паразит. Живешь за её счёт, за мой счёт, ездишь на моей старой машине, спишь с моей дочерью и смеешь открывать рот?
— Машина ваша стоит под окнами, забирайте, — Сергей выпрямился, голос стал мёртвым, ровным. — Ездить не на чем — ходим пешком. Зато здоровее.
— Остряк. Видишь, Катя? Он ещё и хамит. Он меня выживает. Хочет, чтобы я убралась. Чтобы ты осталась одна, без защиты. Чтобы бил тебя, пил, унижал. Они все такие. Я сразу видела, что он змея.
— Хватит! — Катя вскочила. Глаза красные, голос сорванный. — Мама, это ты меня унижаешь. Ты! Каждый день. Каждый ужин! За что ты его ненавидишь? За что? Он хороший, он добрый, он меня на руках носит, когда мне плохо. А ты приходишь и топчешь всё. Как танк. Зачем?
Антонина Павловна застыла. Лицо её странно вытянулось, губы сжались в нитку.
— Я тебя предупреждала. Не выходи за голодранца. Ты не послушала. Теперь терпи.
— Это ты терпи, — вдруг сказал Сергей. — Вы у нас в гостях. Не мы у вас.
— Ах, в гостях… — она улыбнулась. Улыбка была страшной. — Ну, ничего. Умрёте тут вместе в нищете, я на ваши похороны не приду. Так и знайте.
— А мне казалось, вы мечтаете потанцевать на моей могиле, — не удержался Сергей.
— Серёжа, — Катя схватила его за руку, — не надо. Пожалуйста.
Антонина Павловна молча надела пальто. Молча, с каменным достоинством, обмотала шарф. Подошла к двери, обернулась.
— Ты запомни, дочка. Запомни этот вечер. Когда-нибудь он покажет своё истинное лицо. И тогда ты приползёшь ко мне. На коленях. И я… — она посмотрела на Сергея, — …не открою дверь.
Хлопнула входная дверь. Тишина. Катя стояла, прижимая руки к груди, словно туда попала пуля. Сергей подошёл, обнял её сзади. Она вздрогнула и разрыдалась громко, в голос, по-детски жалобно.
— Серёжа… почему она так? Ведь я — её дочь.
Он молча гладил её по волосам и думал о том, что у настоящей злобы нет причины. Она просто есть. Как стихия. Как болезнь. И ей всё равно, кого пожирать — зятя или собственную кровь.
Антонина Павловна вышла на улицу.
- Оттепель, в январе, - хмыкнула она себе под нос.
В этот момент с крыши сорвалась огромная сосулька, которая не оставила шансов вредной старухе.