Одна женщина прибирала в кухонных шкафах и холодильник мыла. Накопилось, знаете, разного немало. Рис, немного просроченный, макароны тоже давно лежат, соленья прошлогодние, хорошие еще, но уже новые закрутила. Набралось много. Большой пакет.
Покупалось впрок, да не съелось. Женщина жила одна. Дети выросли, они в других городах, далеко. Мужа давно нет.
Женщина понесла пакет дяде Мише. Дворнику. Старый дядя Миша, честно сказать, выпивоха. Зубов нет. Весь какой-то ободранный, жалкий, но работает вот. Старается. Жить-то надо. Он один, жены и сына нет давно. Пусть ест. Продукты хорошие в принципе. Жаль выбрасывать.
И женщина у помойки вручила пакет дяде Мише. Тот обрадовался сильно, улыбается беззубым ртом, благодарит: "Спасибо, спасибо!". Старый дядя Миша, женщина вблизи рассмотрела его. Как-то не рассматривала раньше. Дядя Миша и дядя Миша, что на него любоваться. Двадцать лет убирает двор.
Старый он. Совсем старый. И слегка пахнет переработанными напитками, так сказать. Пропитался.
И руки с набрякшими венами и старческой "гречкой", и мешки под подслеповатыми блеклыми глазами. И кожа на шее как у индюка, висит мешочком. И сама шея тощая пестиком торчит из пиджака, тоже кто-то отдал пиджак-то...
Дядя Миша благодарит дребезжащим голосом. Радуется. Продукты дорогие. А деньги он тратит, сами понимаете, на что. Еще собака у него, подобрал такую же ободранную собаку хромую. Тоже надо кормить. Дядя Миша не нищий. Просто вот такой: старый, некрасивый, нелепый... И собака без имени сидит рядом, такая же нелепая. Смотрит старческими мутными глазами...
И у женщины вдруг сжалось сердце. И горячая волна стыда нахлынула. Хотя она же хорошее сделала. Отнесла продукты дворнику. Ему нужно. И продукты нормальные, хорошие. Она честно сказала, что немного просроченные. Но рису и макаронам что сделается? А закрутки хорошие.
Женщина повернулась и побежала домой. А потом вернулась, не добежав. И сказала: "Дядя Миша, приглашаю поужинать, пойдем ко мне. Я щи сварила сегодня. Котлет нажарила. Пойдем! Бери своего Шарика и пойдем ужинать!"
И заставила, повела. Вместе с собакой. И налила суп в белую фарфоровую тарелку с розами. И хлеб положила на тарелочку, как положено. И котлеты с гречкой положила. И заварила хороший чай, праздничный. И собаке котлету положила, а как же. Гости же.
И дядя Миша ел суп, стараясь не швыркать и не хлюпать. И ложка дрожала в его руке. В старой руке. И собака наелась и свернулась калачиком в ногах у хозяина. Она тоже старалась вести себя хорошо, тихо, прилично. А может, она просто была очень старая и устала. От старости устают. Это тяжело - старость. Это ноша.
Женщина не знала, зачем так поступила. Но знала, что поступила правильно. потому что ей легче стало. Гораздо легче. Значит, правильно.
И дядя Миша рассказывал тихим дребезжащим голосом про сына. Про памятник. Он недавно поставил памятник приличный. И оградку покрасил у жены. Теперь там уютно. Он ходит, навещает своих…
Женщина слушала. А потом пошла провожать старичка, когда чаю напились и наговорились. И собака шла рядом. Медленно. Она же хромая была и старая.
Пакет с продуктами дядя Миша взял, нес теперь. Это хорошие продукты, нужные, спасибо, пригодятся очень!
И все было теперь по-другому. Иначе. Не было стыдно. Было по-простому, по-человечески, обыденно, - и от этого хорошо. Женщина тоже шла медленно, - она уже приближалась к старости. Медленно шла, приближалась.
И догорал летний вечер, ветер шумел в зеленой листве, заходило солнце за высокими одинаковыми домами. День закончился. Почти прошел. Но еще не вышел срок, еще можно жить. И нужно. По-человечески.
Еще можно рассмотреть вблизи других и налить им супа в фарфоровую тарелку. И собаке дать еды. И видеть, вдыхать теплый летний вечер, - и чувствовать утешение. Которое никто никому не сказал - словами. И не надо иногда говорить...
Анна Кирьянова