«Пенсионная симфония»
Казимир Бобров, поэт-охранник в отставке, встретил своё 65-летие на скамейке у заброшенного хлебозавода. На скамейке этой он ночевал уже четвёртую неделю, подстелив под себя газету, найденную в мусорном баке.
— С днём рождения, — сказал он сам себе и пошарил по карманам: ни спичек, ни хлеба, ни даже старой фуражки.
Паспорт он потерял ещё в прошлом месяце. Выпал из дырявого кармана. Или украли. Или сам куда-то засунул. Казимир не помнил. Память в последнее время работала с перебоями.
Утром он решил сходить в Центр занятости. Авось повезёт.
В длинном коридоре пахло дешёвым кофе и безнадёгой. За стеклянной перегородкой сидела полная женщина с челкой, застывшей лаком навечно. Бейджик гласил: «Ольга Викторовна, ведущий инспектор».
Казимир подошёл к окошку.
— Здравствуйте, — сказал он сиплым голосом. — Мне бы пособие по безработице.
— Паспорт, — сказала инспектор, не поднимая глаз.
Казимир полез в карманы. Пусто.
— Паспорт, — повторила Ольга Викторовна.
— Я его... потерял, — признался Казимир.
— Без паспорта не можем, — отрезала инспектор и наконец подняла глаза.
— А где мне паспорт взять? — спросил Казимир. — У меня денег нет.
— В паспортном столе, — терпеливо объяснила Ольга Викторовна. — Пошлина — пятьсот рублей. Плюс фото. Около тысячи.
— А у меня нет тысячи.
— Тогда не получится.
Казимир уже собрался уходить, но Ольга Викторовна вдруг оживилась, что-то высматривая в мониторе.
— А вы, гражданин, — спросила она, — случайно не слышали новость?
— Какую?
— Пенсионный возраст опять подняли. Теперь мужчины выходят в семьдесят лет. По новому указу. Только что подписали. Поздравляю!
Она сказала «поздравляю» так радостно, будто сообщала о выигрыше в лотерею.
— Поздравляю? — переспросил Казимир. — С чем?
— С тем, что теперь вы сможете работать до семидесяти! Ещё пять лет трудового стажа! Это же замечательно!
— Меня из охраны за дряхлость уволили, — сказал Казимир. — Кто меня возьмёт в семьдесят?
— Не знаю, — равнодушно пожала плечами Ольга Викторовна. — Но указ есть указ. Пенсия — в семьдесят. Приходите тогда. А пока — ни пенсии, ни пособия. Разве что паспорт восстановите — тогда поставим на учёт. Пособие — три тысячи в месяц. На один месяц. Потом снова приходите. Если доживёте, конечно.
Казимир вышел на улицу. Дул ветер. Две тысячи тридцатый год.
— Пенсия в семьдесят, — сказал он себе под нос. — Новый указ. Поздравляю. А мне шестьдесят пять. Значит, ещё пять лет. Паспорта нет. Восстановить не на что. Без паспорта пособие не дают. С паспортом — дают, но паспорта нет. Круг замкнулся.
Он пошёл к помойкам.
Первые недели — он стеснялся. Потом привык. Потом стал профессионалом. Знал, в каких баках остаются пирожки, в каких — только огрызки, а в какие лучше вообще не лезть, потому что там живут крысы размером с кошку.
Однако это была профессия с высокой конкуренцией.
В первый раз его ударили ещё в прошлую пятницу. Коренастый мужик в женском пуховике молча выбил из рук полпакета засохших пельменей и добавил ногой под дых.
— Моя территория, — сказал мужик. — Пшёл отсюда, старик.
Казимиру тогда было повезло. Он уполз в сторону, держась за рёбра. Пельмени остались у того.
В следующий раз драка случилась из-за банки тушёнки. Противников было двое: один слепой на один глаз, другой вообще без трёх пальцев. Дрались они зло и слаженно. Казимиру досталось по голове какой-то трубой. Тушёнку съели при нём. Он лежал в метре и смотрел, как работает чужая открывашка. Есть хотелось так, что сводило живот.
В декабре Казимир познакомился с Геной по кличке Фарш. Про него говорили, что он любил искусство. Гена был огромный и страшный, спал прямо в контейнере.
Казимир надеялся, что нашел мецената и покровителя.
— Ты кто? — спросил Гена.
— Поэт, — ответил Казимир.
— Напиши про меня стихи, — Гена бросил Казимиру горсть сухарей.
— Не могу, — честно сказал Казимир.
— Почему?
— Я пишу только про высокое, — соврал он. — Про любовь, про смерть. А про помойки — не мой жанр. Рифма не ложится.
Гена посмотрел долгим взглядом.
— Ладно, — сказал он. — Иди. Пиши про любовь. Но на моей помойке не появляйся. Убью.
Казимир ушёл на другую помойку. Хуже.
— Казимир! — кричали бывшие знакомые. — Ты чего?
— Пенсия теперь в семьдесят, — отвечал он. — По новому указу. Поздравляю. А мне шестьдесят пять. Паспорта нет. Пособия нет.
— А ты?
— А я бомж.
Знакомые крестились и ускоряли шаг.
Квартиру за неоплату коммунальных услуг отобрали через три месяца. Выселили. Вещи — блокнот, ручку, фотографию матери — он забрал с собой.
Никто не помог. Ни бывшая жена Матрёна, ни коллеги, ни старый друг Самогонов.
Зимой ночевал в подъездах, на чердаках, в заброшенном доме.
В феврале украли блокнот. С последним стихотворением:
«Пенсия — в семьдесят. Новый указ.
Поздравляю себя с пятилетней отсрочкой.
Паспорта нет. Пособия нет.
На помойке — чужие порядки.
Прощайте, господа. Я выхожу досрочно».
В марте его нашли. В доме под снос. Сидел в углу, прижав к груди пустую банку из под сгущенки. Глаза открыты.
— Мёртвый! — бодро сказал молодой полицейский.
— Документы есть?
— Нет.
— Бомжара, — констатировал второй полицейский.
Похоронили за казённый счёт. Табличка: «Неизвестный гражданин».
Наутро сторож кладбища нашёл на могиле листок. Рядом с листком лежала засохшая горбушка хлеба. На листке было выведено:
«Пенсия в семьдесят. Новый указ.
А мне шестьдесят пять.
Стихи дописать не успел.
Прощайте».
Подписи не было. Но почерк был узнаваем.
P.S. Через год пенсионный возраст подняли до 75. Казимира включили в перечень «утративших право по техническим причинам». Но это уже другая история.