Работая на излёте 2014 года над документалкой «Был или не был» (до эфира так и не дошла), я задал взглядовцу Владимиру Мукусеву вопрос:
— Какова дистанция между экранным имиджем Влада, рабочим имиджем и его личной, персональной жизнью? Была ли эта дистанция? Что вы, коллеги, знали о его личной жизни?
Владимир Виктрович ответил:
— Где-то через полгода мы уже притерлись друг к другу. И сами стали вести передачу. Уже было понятно, что существует два «Взгляда»: наш (с Александром Политковским - Е.Д.) «Взгляд» и «Взгляд» молодёжной редакции. Однажды Влад пригласил меня домой. Сказал, что очень просит об этом мама — она хотела познакомиться. Видимо, он не стесняясь рассказывал, что его мечта осуществилась: он не просто знаком с Владимиром Мукусевым, они ещё и работают вместе. Мама видела это на экране.
Я приехал к ним в квартиру. Стол был накрыт. Встретила меня не только мама, но и отчим. Мы сели за стол. Первый же тост — спасибо, мол, Владимир. Не помню уже, что именно говорили.
Но прошло пять минут. Выпили две-три рюмки — и за столом повисла пауза. Потом я понял, что они продолжили какой-то вечный спор, а то и скандал, я уже не помню про что. Какое-то время они ещё замечали меня за столом. Влад пытался их урезонить, остановить. Но через две-три рюмки всё кончилось. Начался визг, скандал. Мы с Владом ушли на кухню. Он: «Ну, извини, так получилось».
Второй раз, недели через три, — то же самое. Только напились ещё быстрее. И Влад, как я успел понять, к тому времени уже тоже выпивал — он тоже напился. Говорит: «Пойдём на кухню. Только ты не уходи. У нас с тобой серьёзный разговор». — «Какой разговор?» — «Смотри. Я тебе писал письма. Смотри».
И это была не манера человека, уважающего собеседника. А скорее извинение за то, что, чёрт возьми, каким слабым я был — писал тебе письма. А теперь-то мы равны. Смотри, какой я был дурак — я тебе даже письма писал. Удивительно было. «Ты знаешь, я диплом писал про тебя?» Я говорю: «Покажи». Он: «Где-то там на кафедре» — или что-то в этом роде, не помню. Дома у него диплома не оказалось. «Как издавался этот диплом?» — «Я писал его про современника в твоих передачах. Понимаешь, что я делал?»
И в нём появилась какая-то агрессия, непонятная. Он рванул дверцу холодильника: «Сейчас выпьем, я тебе кое-что расскажу». Холодильник открылся — и тут, дурацкая память, помню это фрагментарно, покадрово. Оттуда упала маленькая пузырёк с зелёнкой. Пол был покрыт старым-старым линолеумом, под паркет, стёртым у холодильника до дыр. Пузырёк раскрывается — зелёная лужа растекается. Я взглянул на Влада. У меня было ощущение, что он меня убьёт. Появилась такая ненависть, такое напряжение, будто это из-за меня случилось.
Он взял половую тряпку, начал стирать. Но с протёртого линолеума это не стирается. Он тёр, тёр — руки стали зелёными. Убрал лоб — лицо стало зелёным. Посмотрел в зеркало, увидел себя: «Уйди отсюда. Уйди отсюда».
И я ушёл. Больше я у Влада не был.
Не знаю, зачем я это рассказываю. Но это деталь, говорящая о том, что он не просто выпивал, как мы все. У него алкоголь действовал на какие-то центры — мозговые или другие — которые вызывали агрессию. Может, это генетическое: мамаша при чужом человеке, при мне, позволяла себе такое — ещё пять минут назад она говорила: «Как же здорово, что вы встретились, спасибо вам большое», — и через пять минут уже мат-перемат, не видя меня, какой-то ужас. И у Влада то же самое: то обнимашки-целовашки: «Спасибо, Володя, ты даже не представляешь, что ты для меня», — а через пять минут агрессия. Ничем не вызванная агрессия.
Мы разошлись после этих зелёных рук. После них практически перестали общаться.
Из всех эпизодов, рассказанных Мукусевым, этот — самый странный, самый неловкий, самый неудобный для обеих сторон. И самый важный.
Владимир Викторович приводит его как будто нехотя. Говорит, что память «фрагментарная, покадровая». Но именно эта фрагментарность и есть подлинность.
Что мы видим? Квартира Листьева, накрытый стол, мать + отчим, которые через несколько минут после тоста «спасибо, что вы сделали для нашего сына» начинают скандал. Влад пытается их урезонить, потом уходит с Мукусевым на кухню. Там достаёт черновики писем, но показывает их не со стороны благодарного ученика, а со странной агрессией. Это не покаяние. Это попытка перевернуть иерархию: «А теперь мы равны. Нет — я теперь выше».
Агрессия нарастает. Влад открывает холодильник, оттуда падает пузырёк с зелёнкой. Пузырёк разбивается. Зелёнка заливает пол — старый линолеум, который не отмывается.
Что здесь происходит?
Перед нами классический срыв нарциссической защиты. Влад только что пытался утвердить своё новое положение — «мы теперь равны». Но обстановка (алкоголь, родительский скандал, старая квартира, старый линолеум) возвращает его в прошлое — в то время, когда он был новичком, который писал письма кумиру. Вместо триумфа — унижение.
Пузырёк с зелёнкой — идеальный психологический объект. Маленький, аптечный, домашний, принадлежащий миру быта, а не миру успеха. Зелёный цвет — цвет болезни, опыта, чего-то невыводимого. Зелёнка не смывается, как не смывается прошлое. Она пачкает руки, лицо — то, что показывает миру. Влад смотрит в зеркало и видит не того крутого телебосса, которым станет скоро, а того самого «зелёного мальчика», который писал письма. И кричит: «Уйди отсюда!» — не Мукусеву, себе? Или тому прошлому, которое настигло его посреди кухни.
Мукусев говорит, что после того скандала они практически перестали общаться. И это естественно. Мукусев стал свидетелем сцены, где коллега потерял лицо. Не физическое — символическое. Такого не прощают. «Лист» не мог простить «Мукусю» то, что тот видел его таким.
Эта сцена — ключ ко всей психологической драме между ними. И к судьбе самого Владислава Николаевича. Он всю жизнь стремился вырваться из советского детства, из бедности, из второсортности. Стал первым. Но тень зелёного пятна на линолеуме преследовала его до конца. И когда он в финале их отношений тряс пачкой долларов перед Мукусевым — это была не жадность. Это была паника: «Смотри, я не тот. Я другой. Я могу. Я имею».
Зелёнка — не смешная деталь. Это метафора всего нутра Листьева: несовместимого с образом гламурного телеуспеха. И людям, которые не видели этой сцены, легко говорить о жадности или звёздной болезни. Тем, кто видел, — неловко + страшно.