Первый в моей жизни пойнтер, о котором я так долго мечтал, поселился в моем доме, когда ему было всего сорок два дня. Это ни в коем случае не было безалаберностью заводчика, это было мое жгучее желание скорее оказаться вместе
А познакомился я с ним, когда ему было всего шестнадцать дней отроду и его глаза только-только взглянули на этот свет.
Малыш оказался обжорой. Он очень быстро усвоил время, когда ему приносили еду. Во время ее поглощения он дрожал всем своим маленьким телом и резко, с необузданным энтузиазмом и недоверием к окружающим выдергивал куски еды из миски. Жевать он себе не позволял, чтобы успеть съесть всю еду, прежде чем ее отберут (чего, естественно, не планировалось). Кормления происходили сразу после прогулок. Щенок быстро это усвоил, и его отстаивание своих прав было одновременно раздражающим и умиляющим. Его требовательность и манера поглощать еду однажды вызвали у меня непреодолимое ощущение какой-то тщедушности моего питомца, и я стал называть его Тщедушный Айрон.
Прошел год, наступала весна. Наше первое знакомство с птицей — с дупелем — состоялось, когда Айрону было всего восемь месяцев. Я работал во Владимирской области, со мной были моя старая сука дратхаара и мой молодой красно-пегий пойнтер.
Стоял достаточно умеренный по погоде август. Рано поутру мы вышли в потные места, которые я обнаружил накануне. Дратхаар работал на хорошем ходу, немножко своевольничал, но умеренно, и поддавался управлению. С пойнтером дело обстояло по-другому. Почувствовав вольность, юный пес, рванул как на скачках. Вся наша предварительная подготовка была забыта, собака наслаждалась свободой. Периодически пойнтер пытался увлечь в свой необузданный полет и дратхаара, но та точно знала свои задачи, решительно отказывалась и продолжала искать. После небольшой проверки угодий она заинтересовалась, потянула по ветру и твердо застыла. По положению головы и позе я понимал, что работа была по дупелю, и работа была дальней. Я направился к моей собаке, не обращая внимания на выкрутасы пойнтера, но он оказался внимательнее и быстрее, чем я думал.
Заинтересованность члена стаи привлекла молодого красно-пегого скакуна, и он резко рванул с другого конца поля, чтобы опередить всех. И был в этом успешен. Пролетев на огромной скорости мимо застывшего на стойке дратхаара, пойнтер ожидаемо вспугнул затаившуюся птицу, развернулся и, не останавливаясь, возбужденно и радостно помчался за ней вперед через весь луг. На его пути попадались и другие дупеля, пес до крайности возбуждался, и ни о какой успешной охоте сегодня уже не могло быть и речи. Пойнтер вернулся ко мне только после того, как пробежал все поле по кругу не менее десятка раз и убедился, что вспугнул все, что только можно было вспугнуть.
Взяв скакуна на поводок, я понуро направил дратхаара в поиск, медленно беря курс на машину. Передо мной стояла непростая задачка. Никогда еще я не сталкивался лицом к лицу с таким проявлением темперамента, а скорость моего мышления никогда еще не была столь откровенно позади такого летуна.
Той осенью мне больше не удалось выйти в лес с молодым кобелем, да и не хотелось: мы были не готовы, нам требовалось время. Мне — на осмысление и переформатирование сознания, собаке — на чуть большую взвешенность и привязанность ко мне...
Наступала весна. Я подготавливал молодежь к натаске. Наше первое обыкновенное подмосковное поле с двух сторон окаймляли дороги с интенсивным движением. Вряд ли по длине и ширине оно было более семисот метров. Сориентировавшись по ветру и определив угол, из которого следует начинать, я шел краем, а мой пойнтер рядом. Зайдя в нужное место, я успокоил собаку, отошел на некоторое расстояние и пустил ее в поиск, который отработали ранее. Пес исполнял команды, неплохо челночил в пустынных полях, где дичи не было. Я наводил его на места, которые мне были известны ранее как места концентрации нужных нам птиц.
Я наблюдал, как молодой кобель с каждым новым скачком осознавал, что в его жизни происходит что-то очень важное, отчего будет зависеть вся его последующая собачья жизнь. Он наслаждался полетом, и я ему со своими командами явно мешал.
Пройдя не более пары параллелей, он понесся вперед. На мои окрики не реагировал. С каждым его прыжком мое отчаяние росло. Это были непередаваемые чувства крайней досады, беспокойства, растущей тревоги, оттого что пес может выскочить на дорогу и трагедия станет неминуемой...
Простояв минут пять или более в ожидании, пока мой пойнтер обежит поле по кругу не третий и даже не четвертый раз, я зателепал к машине. Со мной была моя дочь, в ее глазах стояли слезы от испуга за собаку. Я же совершенно не понимал, что делать... Мы сели в машину, я запустил двигатель и начал разворачиваться. Дочь удивленно посмотрела на меня и спросила: — А Айрон? — Ему мы не нужны. Он счастлив без нас.
Дочь заплакала. Понимая, что сказал глупость, а главное, зная, что не оставлю собаку одну, я тем не менее продолжал разворачиваться, а развернувшись, начал медленно двигаться к выезду. И мои действия неожиданно для меня возымели должный эффект: мой пес увидел удаляющийся автомобиль и полетел к нему с другого конца луга. Я остановился, вышел, молча взял Айрона за ошейник и посадил его в багажник. Вернувшись на свое место, я откинулся на спинку сиденья, зажмурился и стал судорожно искать решение. И нашел! Мы остались ночевать в полях, чтобы утром повторить попытку, но уже пристегнув к Айрону корду...
Корда болталась за собакой, ход быстро превратился в шаг, желание молодой легавой искать, и уж тем более находить, испарилось. Я смотрел на происходящее и понимал, что пойнтер, который телепается шагом, уж точно хуже пойнтера, дурно скачущего на хорошем, свойственном ему аллюре. Взяв себя в руки, я успокоил пса и после небольшого удержания на месте, пустил его в поиск без корды. Отказавшись утруждать молодую собаку продолжительным поиском, я приблизился к знакомому мне месту, где обитали гаршнеп или бекас.
Пес нервничал, я постоянно его окрикивал, стараясь опережать его дурные позывы и посовы. На подходе то ли от моего истошного ора, то ли от шлепанья собачьих лап вожделенный гаршнеп сорвался и полетел. А мой питомец припустил за ним. И мои вечерние чувства вернулись. Безудержный бег был повторением вечерней скачки. Я вынужденно стоял какое-то время, убеждаясь в твердом намерении Айрона лишить гаршнепа любой возможности приземлиться на этом поле и в твердом намерении моей собаки меня сегодня не слушаться.
И в то же время передо мной четко очертилась задача. Пес не дурак (вечерние события мне это показали), и он очень привязан ко мне. А это дает мне шансы сделать из него «человека». Но прежде всего мне следует запастись терпением...
Каждый вечерний выход на прогулку я взял за правило отрабатывать послушание собаки в ближайшем от нашего дома поле. Оно было пустым, следовательно, фантазии пса на тему «мне кажется, там что-то есть» легко прочитывались. Я никогда не любил такие упражнения и всю жизнь всячески избегал их. Более того, я их считал, да и сейчас считаю, крайне вредными, а в некотором смысле и опасными. Но в данном случае мне это представлялось объективно необходимым. В быту мой пойнтер был управляемым, и я обоснованно мог предположить, что природой его безудержного поведения было не желание меня ослушаться, а неумение владеть собой перед лицом серьезных для него раздражителей. Я верил, что рано или поздно послушание при работе в поле мне удастся восстановить. Мы занимались послушанием в «чистом поле» не менее одного раза в три дня, и не менее одного раза в три дня мы были в лугах с дичью.
Я обратил внимание на одну психологическую особенность своей собаки. Мой пойнтер некоторое время «оставался в послушании» (и чем больше мы с ним занимались, тем более длительным оно становилось), а срыв происходил внезапно, из-за каких-то совершенно неожиданных причин. Однажды мы возвращались с полей, и перед моей собакой неожиданно из-под куста выскочил кот. Я имею дурную привычку гулять с моими собаками без поводка, поэтому Айрон шел рядом свободным.
Он рванул, и никакой окрик не мог его остановить. Кошки всегда для него были хорошим горячительным, и прежде мне исключительно на опережение удавалось его останавливать. А тут пес ринулся за добычей, но хорошо, что рядом оказался забор, под который она (добыча) успешно нырнула. Результаты выхода и нескольких дней работы вновь были перечеркнуты. Я был подавлен.
Старый дедовский способ для таких случаев требует прицепить к ошейнику обучающейся легавой полено, свисающее до середины груди и висящее поперек, что ограничивает скорость бега собаки. В случае резкого скакательного движения вперед полено в момент серьезного увлечения, в результате которого собака делает сильный посов вперед, вынуждает ее отвлечься и обратить внимание на ведущего. Я мысленно пришел к неизбежности применения такого способа. Альтернативой старому дедовскому способу был бы электроошейник. Но признаюсь, мне ни один из них не нравится.
Наша первая работа состоялась 9 Мая. Это был единственный случай в моей практике, когда я натаскивал собаку по дупелю, а лицо залепляло снегом, острые иглы которого больно кололи щеки. А вот с ветром нам повезло, он дул вдоль мелиоративной канавы с небольшим смещением по диагонали от кромки леса, хоть и сильно порывистый и чрезмерно холодный, но очень стабильный и насыщенный. Айрон уже начинал справляться со своей страстью, а иногда даже сносно слышал меня. Я сделал напуск, собака пошла искать, из кочкарника сорвался дупель. Я вернул пса и пристыдил его. Он послушался. Дупель плюхнулся впереди в семидесяти метрах в потной низинке. Айрон не погнал.
Выдержав его несколько мгновений, я повторил пуск. На соседнем поле через канаву мой друг занимался со своим дратхааром. Пойнтер на быстром галопе развернулся на очередной параллели и припустил вперед поперек моего хода. Параллель должна была пройти по краю потной низинки, где была примечена заветная птица. Достигнув края, пес сходу резко развернулся, уперся своими мощными передними рычагами поперек хода своего корпуса в ненадежную поверхность земли, затормаживаясь с небольшим юзом передних конечностей и вышвыривая ошметки снега из-под себя, после чего застыл. Это была наша первая стойка.
Мое сердце на мгновенье замерло, а затем застучало, словно отбойный молоток. Казалось, я от этих ударов оглохну. Спотыкаясь, я рванул вперед к моей собаке. Встав рядом, задерживаясь около нее не более чем на пять секунд, я скомандовал: «Пиль!» Это было наше первое желанное «Пиль». Пес, не до конца осознавая разрешение, подался вперед вместе со мной, и на расстоянии не более десяти метров дупель сорвался. Мой красно-пегий товарищ был тут же готов полететь вперед, но я на опережение, окриками остановил его, и он наконец-то повиновался. Уложить возбужденного пойнтера было непосильной задачей. Я подбежал к собаке и, одной рукой придерживая ее за грудь, а другой надавливал на круп, попытался ее усадить. Моя похвала лилась как из рога изобилия, я гладил Айрона, трепал его за уши. А он дрожал, и мои действия его слабо интересовали, он весь был устремлен в точку, которая уже удалилась прочь.
Со стороны канавы я услышал крик моего друга: «Я видел! Это было красиво, как на картинке. По классике». Мои руки дрожали, на глаза навернулись слезы. Таявший иглоподобный снег беспощадно дул в лицо.
Тот день стал для нас отправным. Были еще две работы по гаршнепу. Был пойманный гаршнеп, забранный мной из парализованной пасти моей собаки, положенный на ладонь руки, пробывший на ней секунд тридцать и улетевший в тот момент, когда я было подумал, что пес его придавил... Заканчивался пятый день охоты в нашем первом охотничьем году. Я стоял в глубине рощи шиповника, Айрон лежал у моих ног. Он устал. Я закончил чистить добытого фазана и убрал трофей, столь старательно вытащенный изможденным псом из непролазных плавней камыша, и потянулся к ружью. Пес сразу же вскочил и без принуждения отправился в поиск. Он хромал, ему было тяжело. Колючки и работа по стерне в предыдущие четыре дня сделали свое дело. Пах, киль, лапы, морда были сбиты и поцарапаны в кровь.
Почти сразу же мой пойнтер замер в стойке. Сколько их было сегодня? Двадцать? Двадцать пять? Тридцать? Я перестал считать, их было действительно очень много. И практически не было ошибок...
Посылаю. С небольшим замешательством взлетает петух. Стреляю — и мимо, промахнулся. Пес поворачивается ко мне и с укоризной смотрит мне в глаза. Делать нечего — стрелок неисправим, и пес стоически двигается в поиск далее. Я предлагаю выходить на дорогу и следовать на базу. Ему идея не нравится. Он упрямится и продолжает искать. Я поддаюсь и следую за ним. Минут двадцать мы ничего не находим. Я начинаю наставлять себя, что надо заканчивать, что все уже совершенно излишне.
Сместившись чуть ближе к прилегающей прибрежной полосе Азовского моря, пойнтер поворачивает на ветер, продвигается вперед и деликатно, по-кошачьи замирает. Я подхожу и посылаю. Он сдвигается неохотно, мне приходится двигаться вместе с ним. Из травы, громыхая и хлопая крыльями, поднимается курица, я опускаю ружье. Пес поворачивается левее и замирает вновь. Я сомневаюсь, но собака упрямится. Обидевшись на мое недоверие, Айрон совершает посов вперед, и перед ним с оглушительным шумом и руганью поднимается петух. Я стреляю. Птица падает, перевернувшись в воздухе, ударяется оземь, вскакивает на свои длинные ноги и, наклонившись и вытянувшись вперед, сжавшись по бокам, бежит. Пес рвется за петухом, весь его вид говорит, что ему очень больно. Сочащиеся кровью лапы — немой укор моей несдержанности. Я останавливаюсь и жду.
В памяти проносится прошедший год. Отчаяние, терпение, безнадежность, радость, восторг, умиление. В этом году у нас было все. Я вспомнил первую работу Айрона, наш первый диплом и то, как надежно пес его заработал. Вспомнил первый выстрел, сделанный моим другом из-под Айрона, и первого, поданного им дупеля. Вспомнил удивительнейшую по дальности работу по дупелю незадолго до его отлета. Я тогда промахнулся…
Пес не возвращался. Я слышал в глубине зарослей шиповника шорох и понимал, что он продолжает преследовать наш трофей. Все затихло. Я вдруг осознал, что устал и что собаку только уродую. Следует прекращать, мой товарищ нуждается в отдыхе.
В лучах заходящего ноябрьского солнца Краснодарского края, просачивающегося и посверкивающего среди сухих стволов колючих деревьев, мелькнула красно-белая тень, проталкивающая что-то вперед среди колючих зарослей кустарников. Мой пойнтер подавал фазана.
Я присел на корточки, раскрыл руки и приготовился обнимать его. Пес подошел, положил свою гладкую бархатную голову мне на руки, отдавая добычу. Я прильнул к его голове, она пахла удивительнейшей смесью запахов пыли, южных лесов и остатков травы, которая еще продолжала зеленеть вокруг.
И тут я вспомнил, как называл весь прошедший год свою собаку — Тщедушный Айрон. И мне стало стыдно.
Нет, подумал я, больше никогда не назову тебя так. Ты — великий, безудержный и страстный охотник. Ты мужественно готов пережить все ради нее — твоей любимой охоты. Нет ничего сильнее, чем она, в твоем сердце, твоей душе и твоих помыслах.