Наталья еще раз критически оглядела стол. Поправила льняную салфетку в кольце, столовые приборы… В центре, словно на обложке кулинарного журнала, красовался ее фирменный салат «Гранатовый браслет», слоеный, с черносливом и грецким орехом, покрытый идеально выложенными рубиновыми зернышками. Рядом томилась в керамической плошке заливная щука — прозрачная, янтарная, с кружочками вареной моркови звездочками. И пирог с капустой и яйцом, румяный, сдобный, прикрытый чистым вафельным полотенцем, исходил теплым, сытым духом.
Все это великолепие смотрелось немного нелепо и чересчур. Словно Наталья принимала не родную дочь, которая заскочила на пару часов, а не меньше чем сватов из соседнего государства. Но такова уж была натура Натальи Дмитриевны — любой выход человека за порог ее дома, будь то муж на работу или дочь в гости, превращался в ритуал. Она словно постоянно оправдывалась за свое существование через подливу, пироги и накрахмаленные скатерти.
Квартира сияла стерильной, почти музейной чистотой. Огромная терраса, гордость их дома, превращенная в зимний сад, благоухала жасмином и гарденией. Фиалки, орхидеи, лимонное дерево — всё цвело и плодоносило под ее чуткими руками. Но самой Наталье, казалось, места в этой красоте не было. Она была лишь функцией, обслуживающим персоналом при этом ботаническом рае и этом накрытом столе.
Да и на душе сейчас было так погано, что даже любимые цветы казались чужими бутафорскими декорациями. И вот сегодня с утра, услышав звонок от дочери, она машинально, как сомнамбула, поднялась и за четыре часа навела марафет. Руки помнили, как разделывать рыбу, как вымешивать тесто, даже когда сердце разорвано в клочья. Это была уже не жизнь, а какой-то рефлекс на уровне спинного мозга.
Звонок в дверь тренькнул знакомой мелодией. Наталья вздрогнула, одернула домашнее платье — нежно-голубое, с воротником-стоечкой, которое очень любил Сергей. Ох, зачем она его надела? Зачем?
Марина вошла стремительно, наполнив прихожую запахом дорогих духов с нотками грейпфрута и осеннего ветра. Она была эффектна, эта их девочка. В свои двадцать три Марина выглядела как модель с обложки: черные, слегка растрепанные после поездки волосы, идеальный макияж, бежевое пальто-оверсайз, которое, Наталья знала точно, стоило как полугодовой бюджет на коммуналку.
— Привет, мамуль, — с порога, не снимая обуви, Марина шагнула и чмокнула мать в щеку. Губы у нее были холодные, а взгляд — цепкий, оценивающий. Она быстро скользнула глазами по прихожей, задержавшись на пустующей вешалке, где раньше висело отцовское пальто.
— Разувайся, Мариш, — привычно засуетилась Наталья, принимая пальто дочери. — Я там обед приготовила. Есть хочешь?
Марина прошла в гостиную, смежную с террасой. Она не ответила на вопрос о еде. Девушка оглядела скатерть, салфетки, начищенное до блеска серебро, которое доставали только по праздникам.
— Мам, — голос Марины прозвучал сухо. — Ты зачем опять этот банкет устроила? Ты бы еще жареного поросенка заказала. Мы же вдвоем.
Наталья замерла с полотенцем в руках. Она ожидала сочувствия, жалости, чего угодно, но не этого пренебрежительного тона.
— Так... дочка же приехала, — пролепетала она. — Я хотела как лучше.
— Лучше бы ты прилегла, — вздохнула Марина, садясь на стул. — Ты себя в зеркало видела? Под глазами черные круги, кожа серая. Ты как с креста снятая. А ты тут щуку какую-то заливную строгаешь.
— Это твоя любимая щука, — тихо, словно извиняясь, сказала Наталья и села напротив. — Ты в детстве её обожала.
— Это было в детстве, мам! — Марина усмехнулась, но улыбка вышла недоброй. — Сейчас я рыбу эту терпеть не могу. Запах студня этот специфический... Ладно, давай уже чай, что ли. И садись. Поговорить надо.
Повисла пауза. Наталья испуганно смотрела на дочь, которая копошилась в своей сумочке. Марина бросила взгляд на дверь в спальню родителей, и сразу перевела его на мать.
— Мам, — начала она тоном учительницы, проводящей воспитательную беседу с нерадивой ученицей. — Ну нельзя же так. Я приехала, а ты опять хлопочешь над кастрюлями. Я серьезно. Надо поговорить о том, что случилось. Это жизнь. Это нужно обсудить, а не заедать стресс пирогами и толстеть.
— А что тут обсуждать? — Наталья поджала губы, и на глазах у неё снова начали собираться слезы, мутные и тяжелые, как тот студень, что застывал на балконе. — Отец твой... он нас бросил. Меня то есть... тебя-то он любит. Он ушел, Мариш. К другой. К актрисе этой, Эвелине. В пятьдесят-то лет... как мальчишка. Он мне таких слов наговорил... Что я... что я клуша.
Голос задрожал, и Наталья, забыв о приличиях, уткнулась лицом в ладони и тихо, по-щенячьи, заскулила.
— Мам, перестань, — Марина подвинула к ней салфетку. — Возьми себя в руки. Ты же знала, что это рано или поздно произойдет.
Наталья отняла руки от лица. Слезы проложили дорожки по пудре.
— Что знала? — переспросила она, голосом звонким и каким-то чужим.
— Ну... что это всё давно продолжается и должно было закончиться рано или поздно. Вы разные совсем. Папа — творческий человек, талантливый. Его визажисты, гримерши, актрисы эти... Он всегда был в гуще событий, на съемках, в разъездах. А ты... Ты с ним не росла. Ты как была домохозяйкой, так и осталась.
— Я создавала ему тыл! — в голосе Натальи впервые за день прорезалась обида не на мужа, а на дочь. — Я, чтобы он мог творить, бросила свою работу, карьеру, мечту! Я пошла в декрет, а он... А он в это время уже...
Она осеклась. «Уже бегал за юбками», — подумала про себя, но вслух говорить не стала. Хотя все эти сплетни, круглые глаза соседок в очереди, шепот подруг на кухне — «Наташа, дура ты, открой глаза, твой Сережа с той рыжей с канала еще в прошлом году шуры-муры крутил», — всё это всплыло сейчас в памяти, как масляные пятна на воде.
— А что он? — фыркнула Марина, пододвигая к себе чашку с чаем и накладывая сахар щипцами, аккуратно, словно в музее. — Мам, не обижайся, но ты сама виновата, что папа тебя бросил. Ты же как старуха древняя. С тобой и поговорить не о чем. Всё, что тебя интересует, — это новости про скидки, как отстирать воротнички, да какой сорт цветов лучше сажать на солнечную сторону. У вас с папой разные орбиты. Зачем ты превратила свою жизнь в обслуживание?
— То есть как это не о чем? — Наталья даже задохнулась от такой несправедливости. — Это всё для вас! Для вас! Я вас обслуживала! Я тебя нянчила, я ему рубашки гладила, я в доме чистоту держала, чтобы вы жили в раю! Я на себе этот рай тащила, как проклятая! А выходит, я просто «сама виновата»?
— Ну а что ты сейчас кричишь? — спокойно, даже равнодушно пожала плечами Марина, помешивая ложечкой чай. — Ты сама выбрала этот путь. Кто тебе мешал развиваться? Папа давил? Он тебе запрещал? Нет. Ты сама в это болото с головой ушла. Я помню, ты же такая талантливая была! Мне баба Валя рассказывала, как ты эскизы интерьеров рисовала, как с тобой консультироваться из архитектурного бюро приезжали. А сейчас что? Ты любишь цветы дурацкие, но это же не профессия, это гербарий.
— Это не дурацкие цветы... — прошептала Наталья, глядя на неё глазами, полными ужаса. Сейчас она искала в дочери поддержки, но та словно нарочно топтала всё, что было ей дорого.
— В общем, короче… папа в Дубай летит, — вдруг, словно невзначай, бросила Марина, аккуратно ставя чашку на блюдце с тихим звяком. — В понедельник. С Эвелиной.
Наталья словно окаменела. В горле пересохло.
— Откуда ты знаешь? — хрипло спросила она.
— Она мне вчера вечером звонила. Хвасталась, — спокойно, без тени смущения ответила Марина. — Потом папа позвонил, просил заехать к тебе, пока тебя... пока у тебя истерика. Забрать его вещи кое-какие. Паспорт заграничный он забыл в ящике стола. Ну и подводную камеру. Они там с Эвелиной решили совместить отдых с работой, она будет сниматься в рекламе купальников, а он — оператором.
Наталья медленно поднялась со стула. В ушах зашумело. Значит, дочь не просто приехала ее утешить. Её послали, как интенданта. За вещами. За камерой, с которой они когда-то снимали когда-то и свои семейные видео, где Наталья, еще молодая и счастливая, строит замки из песка с маленькой Маришкой на пляже в Сочи.
— Ты... ты общаешься с отцом? — голос у Натальи стал чужим, низким. — Ты знаешь эту... эту его любовницу?
— Естественно, знаю, — Марина усмехнулась и закинула ногу на ногу. — И, мам, хватит мелодрамы. Эвелина — взрослая, умная женщина. Она молодая, ей двадцать семь лет. Она актриса, у неё контракты, она за собой следит, у неё талия вот такая, — Марина обхватила воздух пальцами, показывая толщину. — А не пироги с капустой до двенадцати ночи. Конечно, папа к ней ушел. А как ты хотела?
У Натальи внутри что-то оборвалось. Как будто лопнула тугая резиновая тяга, которая держала ее в вертикальном положении все эти дни. В глазах потемнело, но на смену слезам пришла страшная, незнакомая ей ярость.
— Ты... — она задыхалась, — ты предательница. Такая же, как твой отец. Я жизнь на вас положила! Я на себя наплевала! А тебе, Марина, я квартиру подарила на восемнадцатилетие! Мы с отцом копили каждый рубль, мы себе в чем-то отказывали, а ты получила отдельную жилплощадь, не успев институт закончить! Ты сейчас кем стала? Художница, модельер... А за чей счет, девочка моя? А ты смеешь сидеть тут, пить мой чай и говорить мне, что у меня талия не такая? Ты кто такая? Что ты из себя представляешь без Максима, без отцовских денег?
Марина изменилась в лице. Скулы заострились.
— А ну, полегче, — процедила она, ставя чашку с такой силой, что та жалобно звякнула. — Я родному человеку правду говорю. Поверь мне, именно это тебе сейчас нужно, чтобы встряхнулась, вспомнила о гордости! Ты тут лежишь, жизни не рада, ноешь. Думаешь, он вернется пироги твои есть? Отдай вещи, и не делай из себя умирающую.
— Вон! — закричала Наталья так, что сама испугалась своего голоса. Она схватилась за край скатерти, лицо исказилось гримасой, которую дочь никогда у нее не видела. — Вон из дома! Сейчас же!
— Ой, да пожалуйста, — Марина резво вскочила. — Только вещи я заберу. Что я, зря тащилась через весь город? Папин паспорт и камера где? Только быстро, и я уйду.
Наталья, трясясь всем телом, прошла в спальню. Дрожащими руками она открыла верхний ящик комода, где лежала черная папка с документами. Там, на бархатной подкладке, лежал забытый заграничный паспорт мужа. Его лицо на фотографии было таким красивым, породистым. И чужим. Рядом, в углу, стоял кофр с дорогой подводной камерой. Она взяла вещи и, вернувшись в гостиную, швырнула их на диван, не глядя на дочь.
— На, забирай. И уходи.
— Правильно, по-хорошему, — отчеканила Марина, подхватывая технику. — И прекрати уже изображать из себя жертву обстоятельств. Ты не жертва, ты соучастник. И мне тоже не звони пока. Оплакивай свою разбитую жизнь в одиночестве. Может быть, хоть это научит тебя думать о себе, а не о том, как вывести пятно на скатерти.
Хлопнула входная дверь. Гулкий, металлический звук эхом разнесся по пустой, вылизанной до блеска квартире. Наталья стояла посреди гостиной, и ей казалось, что мира за пределами этой квартиры больше не существует, как-будто она осталась одна во вселенной. Сначала ушел муж, швырнув в лицо: «Ты не женщина, ты предмет быта, ты прилипала, дай мне свободу». Теперь дочь с точностью попугая повторила: «Ты не личность, ты клуша. Ты никто».
Наталья подошла к серванту. Там, за хрустальными фужерами, которые они с Сергеем покупали в свадебное путешествие в Гусь-Хрустальный, стояла початая бутылка коньяка. Муж иногда выпивал рюмочку после бани. Наталья взяла пузатый бокал, плеснула янтарной жидкости на два пальца и, не закусывая, выпила залпом, как водку. Горло обожгло. Она закашлялась, слезы брызнули из глаз, но она упрямо налила еще.
В голове зашумело. Она взяла телефон. Пальцы сами нашли контакт «Людка Маркина».
— Алло, — раздался бодрый голос подруги, который она не слышала уже давно. С тех самых пор, как Людка попыталась раскрыть ей глаза на очередную интрижку Сергея, а Наталья тогда накричала на неё и назвала завистливой сплетницей.
— Люда, — голос Натальи был глухим и пьяным. — Это я. Сергей ушел. К молодой. Дочь меня предала. Сказала, что я дура.
В трубке повисла пауза. А потом Людмила не сказала «Бедная моя, как жаль». Она сказала:
— Допрыгалась, Наташа? Хоть сейчас-то понимаешь? Я тебе десять лет назад говорила: «Натка, открой глаза, ты же умная баба, талантливая!», а ты мне что? «У нас любовь». Ну вот и долюбилась. Что ты сейчас хочешь? Плакаться? Не буду я тебя жалеть. Некого тут жалеть. Ты была перспективным дизайнером, твоими проектами весь город застраивать хотели. Ты могла стать человеком, а стала приложением к кухонному комбайну. Так что, Наташа, не реви. Или наливай и реви, но завтра вставай и начинай что-то делать. Жизнь-то у тебя, слава богу, не закончилась. Хоть сейчас, в сорок пять, пойми это.
— И ты туда же? — прошептала Наталья, глядя на телефон, где уже пошли короткие гудки отбоя.
Она допила коньяк прямо из горлышка. В голове шумело, мебель плыла, но странное дело — она чувствовала не только боль. Она чувствовала жгучую, адскую обиду. Не только на Сергея и Марину. На себя. На эти долгие годы, убитые на полировку мебели.
Спала она плохо, на диване в гостиной, в обнимку с пустой бутылкой. Ей снились лестницы, ведущие вверх, и эскизы каких-то роскошных интерьеров, которые она рисовала когда-то давно, худенькой рыжей девчонкой с тубусом наперевес.
Проснулась Наталья в семь утра от того, что солнце било в глаза через незашторенную террасу. Голова, вопреки ожиданиям, была ясная, словно хрусталь. Не было ни тошноты, ни похмелья. Только во рту пересохло, да в груди застыла холодная, твердая, как алмаз, решимость.
Она умылась ледяной водой и долго смотрела на свое отражение в зеркале ванной. Отекшее лицо, красные глаза, растрепанные волосы. «Клуша», — вспомнила Наталья слово мужа. «Дура», — эхом отозвался голос дочери. «Ты была талантливой», — сказала Людка.
Наталья резко открыла ящик, где лежала косметика, которой она почти не пользовалась. Дорогая, подаренная мужем — лежала мертвым грузом. Она выдавила тональный крем, замазала синяки под глазами, подвела глаза, ярко, почти агрессивно накрасила губы вишневой помадой. Губы предательски дрожали.
Затем она прошла в спальню и достала из шкафа строгий черный брючный костюм, который надевала последний раз лет пять назад на чьи-то похороны. Сейчас это были похороны прежней Натальи. Затем достала кожаную папку, где лежали свидетельство о браке, паспорт, документы на квартиру.
— Всё, — сказала она вслух пустой квартире, и голос прозвучал твердо. — Вы меня все списали? А я еще живая.
Она вызвала такси до районного суда. Убирать со стола она не стала. Впервые в жизни грязная посуда и засохшая еда остались стоять на столе, как протест её жизни. Сегодня ей нужно было успеть подать заявление первой. Она не знала, как делят квартиры и что ей причитается, но она точно знала, что больше ни секунды не будет «прилипалой». Она будет Натальей Симоновой. И если ради этого нужно пройти через ад развода и раздела имущества, она пройдет его с высоко поднятой головой. Даже если сердце при этом разорвется от боли.
*****
Развод — дело грязное, как любила говорить покойная бабушка Натальи. Только вот в данном случае грязно было на душе, а юридически всё прошло на удивление гладко, потому что Наталья Дмитриевна, бывшая домохозяйка, а ныне — женщина с железобетонным характером, заблокировала в своей жизни всех, кто предал ее, отверг или пытался давить на жалость.
Началось это сразу после того, как Сергей улетел в свой хваленый Дубай с актрисой Эвелиной. Видимо, восточная сказка быстро наскучила, потому что звонки от мужа посыпались как горох. Сначала он звонил, видимо, просто проверить, жива ли она.
Трубка то и дело вибрировала, а затем разрывалась знакомой мелодией, на экране высвечивалась фотография, где Сергей еще помоложе лет на десять, но такой породистый и уверенный в себе. Наталья смотрела на эту фотографию, и из глубины души поднималась удушливая смесь обиды и отвращения. Палец зависал над красной кнопкой сброса, а потом безжалостно жал на неё. Короткие гудки. Абонент недоступен для вас, Сергей Петрович.
Потом он пытался пробиться через дочь. Марина, наверняка под диктовку отца или из собственных соображений вины, наяривала по пять раз на дню. Наталья не отвечала и ей. Перед глазами до сих пор стояла сцена в гостиной: дочь, спокойно попивающая чай и рассуждающая о талии Эвелины.
После такого предательства внутри у Натальи словно выжгло все поле. Даже звонки зятя, Максима, этого качка-добряка, который всегда смущался при ней и называл её «мамой Наташей», оставались без ответа. Он-то в чем виноват? Да ни в чем, наверное. Но он — часть той семьи, того клана, который списал её со счетов.
Однажды Сергей явился лично. Наталья услышала знакомый звук ключа, вставляемого в замочную скважину, и сердце ушло в пятки. Ключ проворачивался, но замок не поддавался, потому что накануне она вызвала мастеров и сменила личинки во всех дверях. Это обошлось ей в копеечку, но чувство безопасности того стоило. Сергей начал долбить кулаком в дверь, да так, что задрожала обшивка в прихожей.
— Наташа! Открой, хватит ломать комедию! — его голос звучал глухо, с той стороны. — Это глупо! Мы взрослые люди, нам нужно обсудить раздел имущества, квартиру!
Наталья стояла по ту сторону двери, босая, в старой растянутой футболке, которую не снимала уже неделю. Она молчала, кусая губы до крови. Ей хотелось закричать: «Ты меня бросил, как отработанный материал, а теперь хочешь „цивилизованно“ разделить имущество?». Но вместо крика она сцепила зубы и произнесла ледяным тоном, которым никогда раньше с ним не разговаривала:
— Встретимся в суде, Сергей Петрович. Все вопросы — через адвоката.
Муж еще что-то бубнил про «неадекватность», про «климакс» и про «дурной характер, который она вечно прятала», но шаги его постепенно стихли в пролете лестницы. Наталья попыталась успокоиться, но не выдержала и снова заплакала. Она ненавидела себя за эти слезы, но ничего не могла с собой поделать. Она была, как улитка, которую выковыряли из ракушки, и теперь каждый камешек на пути казался острым ножом.
В квартире воцарился хаос, который был ей раньше чужд. На кухне громоздилась грязная посуда — никогда раньше она не оставляла ни одной тарелки на ночь. Цветы на террасе поникли, потому что она забывала их поливать, а когда вспоминала, лила воду механически, не чувствуя ни радости, ни привычного умиротворения. Она перестала готовить. Зачем? Для кого? Она пила чай без сахара с куском черствого хлеба, стоя у окна, и смотрела в одну точку. Жизнь кончилась, и нужно было теперь просто существовать до самой смерти.
Но судьба, видимо, решила, что Наталье Дмитриевне рано ставить на себе крест.
Однажды вечером, когда за окном моросил холодный, противный майский дождь, больше похожий на осеннюю изморось, в дверь позвонили. Наталья на цыпочках подошла к глазку, ожидая увидеть курьера или кого-то из коммунальных служб. Но за дверью стояла… сватья, Валентина Николаевна Красовская.
Эта женщина была, пожалуй, единственным человеком в их родственном кругу, к которому у Натальи не было претензий. Сватья Валентина, мать Максима, всегда держалась особняком. Она работала в турфирме, постоянно моталась по командировкам, то в Прагу, то в Анталью, была женщиной легкой, острой на язык, но при этом удивительно тактичной. Они с Наташей познакомились еще три года назад, до свадьбы Марины и Максима, и сразу нашли общий язык. Валентина не лезла в душу, но всегда умела сказать что-то такое, от чего мир переставал казаться серым.
Наталья поколебалась секунду, но все же отщелкнула замок.
На пороге стояла Валентина и выглядела она, как… Звезда. На ней было элегантное укороченное пальто,на голове, несмотря на дождь, — широкополая фетровая шляпа, на плече висела сумка из мягкой кожи, а в обеих руках она держала две бутылки шампанского.
— Праздник какой-то? — спросила Наталья хрипло, с грустной улыбкой разглядывая подругу. Собственное отражение в зеркале прихожей заставило её вздрогнуть: рядом с Валентиной она казалась старухой.
— Конечно, праздник! — Валентина решительно прошла внутрь, обдав Наташу запахом дорогого парфюма и дождя. — Вот-вот ты станешь свободной женщиной! Ты хоть понимаешь, что такое свобода в сорок пять лет? Это же подарок небес! Мы сейчас с тобой это дело отметим, только дай мне куда-нибудь поставить бутылки...
Она шагнула в гостиную и присвистнула. Да так, что свист эхом прокатился по запущенной квартире. Валентина оглядела горы немытой посуды, слой пыли на полировке, увядшие, пожелтевшие листья гардении.
— Ничего себе, — протянула она, снимая шляпу и кладя её на спинку стула. — «Титаник» отдыхает. Наташа, ты что тут, поминки по себе справляешь?
— Я... Валя, я как-то не в ресурсе, — попыталась оправдаться Наталья, стягивая с себя несвежую кофту и инстинктивно пытаясь пригладить волосы.
— Я вижу, в каком ты ресурсе, — Валентина прошла на кухню, бесцеремонно сдвинула локтем грязные тарелки и ловко открыла шампанское. Пробка вылетела с громким хлопком, пена брызнула на стол. — Слушай сюда, подруга. У тебя есть ровно пять минут, чтобы найти два чистых бокала, иначе мы будем пить из горла.
Наталья, повинуясь этому напору, засуетилась, нашла в недрах шкафа пару фужеров, сполоснула их. Они сели на кухне, и Валентина, разлив шампанское, подняла свой бокал.
— За тебя, Наташка. За новую жизнь. За то, чтобы у бывшего твоего вечно чесалось в том месте, куда он не может дотянуться.
Они выпили. Пузырьки ударили в нос, и Наталья вдруг почувствовала острый приступ голода — она и забыла, когда ела что-то существенное. Они закусили шоколадкой, которую Валентина извлекла из сумочки, и разговор полился сам собой.
— Ну что, как там наши? — осторожно спросила Наталья. — Ты же знаешь, я оборвала все контакты.
— И правильно сделала! — отрезала Валентина, закуривая тонкую сигарету. — Твой Сергей, говорят, прилетел из своего Дубая, ходит злой как черт. Загорел только. А Эвелина его, по слухам, устроила скандал, что он мало денег на шопинг выделил. Развлекаются. А Маринка твоя... ну, ты ее знаешь. Губы дует, говорит, что мать в детство впала и блокировать контакты — это ребячество.
— Пусть говорит, — мрачно отозвалась Наталья. — Я для нее не мать, как оказалось. Я для нее была обслугой.
— Не кипятись, — Валентина похлопала ее по руке. — Дети всегда эгоисты, особенно в таком возрасте. Но мы сейчас не о них. Мы сейчас о тебе. Ты на суд-то в чем пойдешь? В этом халате?
— Нет у меня никаких сил думать о суде, — вздохнула Наталья.
— А о чем думать? — Валентина прищурилась. — Суд через два дня. Ты должна явиться туда, как королева. Чтобы у Сережи не просто челюсть отвисла, а чтобы он подавился своим кадыком. Слушай мою команду. Завтра утром мы едем в салон красоты. Там моя знакомая, Зоя, она с того света достанет и красавицей сделает. Сделаем тебе укладку, маникюр, маску на лицо. А потом махнем по магазинам. У тебя деньги-то есть?
— Есть немного, — промямлила Наталья. — С той карточки, куда Сергей на хозяйство переводил.
— Вот и славно. Потратим всё до копейки. Ты сама себя загнала в стойло, Натусь. Хватит. Пора вспомнить, что ты женщина. Не просто наседка, а красивая, интересная женщина. Ты вспомни, какой ты была! У тебя же ноги от ушей, и грудь четвертого размера, а ты её в балахоны прячешь! Всё, завтра мы устраиваем день красоты.
Осушив по второму бокалу, они перешли на диван. Валентина говорила, говорила без умолку, и её трескотня действовала на Наталью лучше всякого психотерапевта.
— А ты знаешь, что сделать с этой квартирой? — вдруг спросила Валентина, обводя рукой потолки.
— Что?
— Отдай ты ее Сергею, — жестко сказала сватья. — Ну что ты вцепилась в эти стены? Здесь каждый угол вопит о его предательстве. Ты будешь ходить и нюхать его одеколон, который, небось, еще в ванной остался. Заставь его выплатить тебе деньгами половину стоимости квартиры. Плюс то, что ты отсудишь со счета, за раздел дачи, за его машину... Натикает приличная сумма.
— И куда я пойду? Сниму квартиру? — растерялась Наталья.
— Зачем квартиру? — глаза Валентины загорелись. — Я тут недавно клиентам подбирала тур, разговорились... Ты слышала про коттеджный поселок «Тихие берега»?
— Что-то краем уха... Это за городом, кажется?
— Именно! — Валентина села ровнее, активно жестикулируя. — Это потрясающее место. С одной стороны — широкая река, с другой — лесопосадка. Тишина, птички поют. И главное — там еще есть дома в продаже! Они в предчистовой отделке, без ремонта, но зато цена — сказка. Ты же у нас, Наталья Дмитриевна, по образованию дизайнер интерьеров, пусть и забытый напрочь!
— Валя, это было так давно… Да, я уже все и забыла… — начала было Наталья, но Валентина её перебила:
— Вспомнишь! Не буда! Ты создашь дом своей мечты, понимаешь? Своей! Ни Сережиной мамы, ни Сережиных дурацких привычек. Ты сделаешь «конфетку», покажешь всем, а главное — себе, на что ты способна. Это будет твоя терапия. Отвлечешься от соплей, устанешь физически, но будешь знать: каждый кирпичик, каждая плиточка — это твоя новая жизнь. А ремонт потом еще и денег будет стоить, если захочешь продать. Это инвестиция! А потом потихоньку-потихоньку, вернешься к работу. Ты и раньше была нарасхват, и теперь также будет! Нужно только время!
Наталья задумалась. Ей представился маленький домик у реки. Утренний туман над водой. Она, с чашкой кофе, сидит на веранде... Без криков «Наташа, где мои запонки?!».
— А справлюсь ли я? — прошептала она, чувствуя, как в груди начинает биться сердце сильнее и сильнее..
— Справишься, — твердо сказала Валентина. — Ты перестала верить в себя, потому что жила с тираном, который внушал тебе, что ты никто. А на самом деле, ты — та девушка, которая когда-то лучше всех на курсе рисовала эскизы. Всё! Решено. Завтра ведем тебя в порядок, потом суд, а потом едем смотреть этот поселок.
Они просидели до полуночи. Когда Валентина ушла, Наталья впервые за долгое время посмотрела на себя в зеркало в ванной не с ненавистью, а с любопытством. Да, опухшее лицо, да, мешки под глазами. Но где-то там, в глубине зрачков, снова зажегся огонек.
Утро следующего дня началось с приключения. Валентина заехала за ней ровно в десять, свежая, как майская роза. Наталья, на удивление, тоже выспалась. Салон красоты, куда они приехали, назывался «Мон Плезир» и выглядел очень пафосно. Внутри было очень красиво, играла расслабляющая музыка.
— Зоя! — закричала Валентина с порога. — Тащи сюда свои волшебные палочки!
Из-за ширмы вышла женщина-стилист, Зоя, с коротким, почти мальчишеским ёжиком волос, выкрашенным в платиновый блондин, и в очках в толстой оправе. Она оглядела Наталью с ног до головы профессиональным взглядом художника, увидевшего чистый холст.
— Н-да, Валюша, — протянула она низким, с хрипотцой голосом. — Запущенный случай. Что мы хотим?
— Мы хотим сногсшибательно, — заявила Валентина, усаживая Наталью в кресло. — Чтобы увидел бывший — и зарыдал.
— Легко, — усмехнулась Зоя. — Женщине не надо ничего особенного делать, чтобы бывший зарыдал, если у неё в глазах появляется счастье. Но внешность мы тоже подтянем.
Зоя колдовала над Натальей четыре часа. Сначала она смыла с волос всю эту тусклую краску, которую Наталья покупала в обычном супермаркете, придала волосам живой, глубокий оттенок «горький шоколад». Потом она взялась за стрижку. Наталья зажмурилась, когда ножницы защелкали у самых ушей. Она никогда не носила короткие волосы, Сергей любил длинные косы. Но Сергея больше нет.
— Открывай глаза, — скомандовала Зоя.
Из зеркала на Наталью смотрела незнакомка. Стрижка «пикси», дерзкая, молодая, открывала изящную шею и скулы, которые, оказывается, были у неё просто королевскими. Легкий макияж подчеркнул разрез глаз, а умелый контуринг и наложенный тон скрыли следы усталости и слез.
— Вот это да, — выдохнула Валентина. — Серега твой точно с ума сойдет.
Дальше были магазины. Они обошли три торговых центра, перемерили горы одежды. Валентина безжалостно отсекала всё, что было «балахонистым», «бабским» и «удобным». В итоге Наталья примерила строгий, но безумно элегантный брючный костюм цвета морской волны, который сидел на ней как влитой. Пиджак мягко обрисовывал талию, а брюки слегка расклешались от бедра, удлиняя ноги. И туфли… на высокой шпильке, о которых Наталья забыла десять лет назад. Сначала она шла в них как корова на льду, хватаясь за руку Валентины, но через полчаса распрямила плечи и вспомнила.
— Высокие каблуки дисциплинируют позвоночник и мысли, — наставляла её Валентина. — На каблуках нельзя ходить, согнувшись в три погибели и шмыгая носом. Хочешь не хочешь, а спину держать придется.
И вот настал день суда. Утро выдалось солнечным, будто природа тоже решила, что для похорон старой жизни нужна хорошая погода. Наталья, облаченная в новый костюм, на каблуках и с идеальной укладкой, шла по коридору суда, и люди оборачивались ей вслед. Она чувствовала себя актрисой, которая выходит на поклон после долгого перерыва.
Сергей ждал в холле. Он сидел, развалившись на деревянной скамье, и что-то нервно набирал в телефоне. Когда он поднял голову, его палец замер над экраном. Челюсть, как и предсказывала Валентина, действительно отвисла. Он смотрел на женщину, приближающуюся к нему легкой, летящей походкой, и никак не мог сопоставить её с той Наташей, которая в застиранном халате подавала ему утренний омлет.
— Наташа? — он встал, машинально одергивая пиджак. — Ты... прекрасно выглядишь.
— Здравствуй, Сергей, — её голос звучал ровно. Она даже не замедлила шаг, проходя мимо него в зал заседаний. Она не оглянулась, не улыбнулась. Она просто прошла.
На заседании она держалась достойно. Адвокат задавал вопросы, Сергей пытался что-то говорить про «совместно нажитое», просить отсрочки или уменьшения выплат из-за творческой нестабильности доходов. Наталья попросила слова и четко, громко, не срываясь на визг, произнесла:
— Я посвятила этому браку двадцать лет. Я обслуживала быт и обеспечивала тыл. Мой вклад в эту семью ничуть не меньше материального, потому что благодаря мне у Сергея Петровича всегда были выглаженные рубашки, свежий ужин и чистая постель, вдохновлявшая его на подвиги. Я считаю раздел имущества поровну справедливой компенсацией за утраченную мною квалификацию.
После этих слов даже судья, усталая женщина в очках, посмотрела на неё с уважением.
Их развели. Постановили выплатить ей приличную сумму за половину квартиры плюс денежная компенсация за машину и прочее имущество. Бывшему мужу оставили его берлогу, его кофеварку и его воспоминания. Наталья вышла из здания суда и вдохнула полной грудью. В кармане пиджака лежало решение суда, а в сумочке — ключи от банковской ячейки, где уже лежали документы на новый, почти невесомый для неё теперь этап жизни — дом в «Тихих берегах».
Переезд состоялся через две недели. За это время Наталья распродала и раздала кучу старого хлама. Мебель она решила не тащить с собой в новую жизнь, оставив Сергею «голые стены», как он и мечтал. Из прежнего дома она забрала только самое дорогое сердцу: старые альбомы с эскизами и свои любимые цветы с террасы, любимую кофеварку и еще что-то по мелочам.
Коттеджный поселок «Тихие берега» встревожил ее свежестью. Пахло рекой, сырой землей, распускающейся черемухой. Дома здесь стояли на приличном расстоянии друг от друга. Ее домик был крайним, ближе всех к воде. С мансардой, с большими окнами, но абсолютно «убитый» внутри. Голые бетонные стены, торчащие провода, цементная пыль на полу.
Но Наталья смотрела на это убожество с замиранием сердца. Это была её пустыня.
Она устроилась временно на кухне — единственном месте, где была хоть какая-то старая плитка на полу, рабочие розетки, и электричество. Грузчики занесли в дом привезенный диван, небольшой столик, маленький холодильник, микроволновка и масляный обогреватель, потому что майские вечера были обманчиво холодными. Первую ночь она спала под двумя пледами, слушая, как где-то далеко, за лесопосадкой, стучат колеса электрички.
Утром Наталья поехала в город договариваться с прорабом. Денис, крепкий мужик с руками-лопатами и вечно смеющимися глазами, долго не мог поверить, что хрупкая на вид хозяйка будет руководить стройкой лично, но, увидев её чертежи и четкие распоряжения, проникся уважением.
— Железная леди, — улыбнулся Денис, пожимая ей руку.
Наталья возвращалась домой в приподнятом настроении. Сойдя с электрички, она решила не вызывать такси и не ждать автобус, а пройтись пешком через лесопосадку, чтобы развеяться. Солнце уже начало клониться к закату, золотя верхушки сосен. Под ногами шуршал песок вперемешку с прошлогодней хвоей.
Она уже почти миновала лесополосу, когда услышала странный звук — резкий, требовательный крик. Он раздавался откуда-то сбоку. За ним последовал второй, третий, переходящий в уверенный, захлебывающийся плач. Это был звук, который ни с чем не спутаешь. Младенец!!!
— Господи, — выдохнула Наталья, останавливаясь как вкопанная. Закружилась голова, но Наталья быстро взяла себя в руки.
Она начала оглядываться по сторонам, раздвигая кусты руками. Никого. Только ветер шумит в кронах. Но плач не прекращался. Он был не жалобный, а злой, требовательный: «Ну где вы все?!».
Через пару минут поисков, метрах в десяти в стороне от тропинки, где проходила еще одна тропа от коттеджного поселка в сторону станции, она увидела огромный старый пень, примерно метр в диаметре, поросший мхом. А на нем, словно на алтаре, стояла детская переноска-люлька яркого, оранжевого цвета. Внутри кто-то активно шевелился. Лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь листву, падали прямо на люльку, и младенец жмурился, раздраженно дергая крошечными кулачками.
Наталья на ватных ногах подошла ближе. В переноске лежал, примерно, четырехмесячный, ребенок. Личико было красным от натуги и крика. Глазки зажмурены, ротик широко раскрыт. На голове — легкий, почти незаметный золотистый пушок.
— Матерь Божья... — прошептала Наталья, хватаясь за сердце. — Люди добрые... Кто же тебя здесь оставил?
Она инстинктивно, не думая о последствиях, схватила переноску за ручку и подняла. Ребенок был довольно тяжеленький. Оглядевшись по сторонам (вдруг мамаша где-то рядом?), но не увидев ни души, Наталья, прижимая переноску к себе, быстрым шагом, почти бегом направилась к поселку. В голове стучало: «Только не останавливайся. Там холодно. Там звери, собаки...».
Дома, не снимая обуви, она поставила люльку прямо на диван в кухне. Дрожащими руками отстегнула застежки, достала младенца. Это была девочка. Такая крошечная, завернутая в мягкий розовый костюмчик. Плач немного стих, когда Наталья прижала ее к груди, начав укачивать. Собственная суета вокруг развода, ремонт, обиды — всё исчезло в один миг. Осталось только это маленькое, беззащитное существо и ее, Натальины, руки.
— Ну тише, тише, маленькая, — забормотала она, оглядывая сумку, прикрепленную к переноске. — Сейчас, сейчас... Чего ж ты хочешь?
Она расстегнула объемную сумку. Пеленки, подгузники, несколько баночек с готовым детским питанием, бутылочка с водой. Всё самое необходимое. Значит, оставили не «на смерть». Оставили, зная, что найдут. Или специально ждали, что она пройдет?
Отправив бутылочку в микроволновку разогреваться, она ловко перепеленала девочку. Когда соска коснулась губ, девчушка жадно присосалась, и в кухне воцарилась блаженная тишина, нарушаемая только причмокиванием.
И только когда малышка затихла, сытая и согревшаяся, и начала сонно хлопать глазками, Наталья заметила её. В боковом кармане сумки, сложенная в несколько раз, лежала бумажка. Вытащив ее дрожащей рукой, Наталья развернула послание, написанное от руки.
Текст, написанный торопливым, слегка прыгающим почерком, гласил: «Ребенка зовут Сонечка. Пожалуйста, отнесите её по адресу: улица Речная, дом семнадцать. Там живет ее родной дедушка – Андрей Николаевич Субботин. Он — единственный шанс для девочки».
*****
Записка, которую Наталья держала в руках, была написана на обычном листе в клетку, вырванном откуда-то из школьной тетрадки. Почерк был неровный, прыгающий, словно писавший очень торопился или сильно нервничал. Кроме адреса и просьбы отнести ребенка дедушке, в самом низу был приписан номер мобильного телефона. Без имени, просто десять цифр. Видимо, тот самый Андрей Николаевич Субботин.
Наталья сидела в полупустой кухне, держала в одной руке эту записку, а другой придерживала спящую Сонечку, которая, наевшись и согревшись, мирно посапывала, смешно причмокивая во сне. Свет от масляного обогревателя бросал оранжевые блики на стены. Наталья смотрела на них и… думала. Можно было бы, конечно, сразу пойти по адресу. Но время было уже позднее, начало десятого. Явиться к незнакомому человеку с младенцем на руках... А вдруг это ошибка? Вдруг он знать ничего не знает? Или того хуже — не захочет знать? А вдруг обвинит ее в краже ребенка? А может быть малышку, действительно, украли?
Она набрала номер. Гудки шли долго, секунд двадцать, и Наталья уже хотела сбросить, как в трубке раздался низкий, немного хрипловатый голос:
— Слушаю.
— Андрей Николаевич? — голос Натальи чуть дрогнул, но она взяла себя в руки. — Здравствуйте. Меня зовут Наталья. Я ваша соседка, из «Тихих берегов». Дом номер пять, крайний, у реки. Мне нужно срочно с вами поговорить. Можно я к вам зайду?
В трубке повисла пауза. Было слышно, как мужчина чем-то шуршит, может, газетой.
— Соседка, говоришь? — переспросил он. — Это ты та женщина, что недавно переехала? Мне про тебя Валентина из турфирмы рассказывала, мы с ней в одной команде по спортивному ориентированию.
— Да, я, — удивилась Наталья осведомленности незнакомца.
— Поздно уже, Наталья, — резонно заметил он. — Одиннадцатый час. Что ты будешь одна по темноте шататься? У нас поселок тихий, но все же темно, мало ли что... Если дело срочное, я сам к тебе заеду. Все равно мимо твоего дома проезжать буду. Домой как раз собираюсь ехать… с работы. Жди минут через сорок.
— Хорошо, — выдохнула Наталья. — Жду.
Она положила телефон и прислушалась к себе. Почему-то от этого разговора стало немного спокойнее. Голос у мужчины был серьезный, основательный, без суеты. И то, что он решил сам к ней заехать, чтобы она не ходила в темноте... Это было по-человечески.
Примерно через час за окном вспыхнули фары, и в тишине майского вечера послышался звук мотора. Наталья выглянула в окно: к ее дому подъехал видавший виды, но еще крепкий джип цвета хаки. Из машины вышел мужчина. Даже в сумерках было видно, что он высокий, широкоплечий, одет в серую ветровку и темные брюки. Он захлопнул дверцу, оглядел дом — Наталья даже застеснялась своего «недостроя» — и направился к калитке.
Она открыла дверь прежде, чем он успел постучать.
— Здравствуйте, Андрей Николаевич. Проходите.
— Вечер добрый, хозяйка, — он шагнул в дом, слегка пригнув голову в дверном проеме, и сразу заполнил собой все пространство. На вид ему было около пятидесяти пяти. Крепкое лицо, глубокие складки от носа к подбородку, седые виски и очень цепкие, светлые глаза, которые сейчас с интересом разглядывали хозяйку.
— Чай будете? — спросила Наталья, зачем-то волнуясь.
— Можно, — просто ответил он и, заметив ее легкую дрожь, добавил: — Что случилось-то, соседка? На тебе лица нет.
— Вы присядьте сначала, — попросила она, указывая на стул у кухонного стола. Диван с малышкой был в углу, и от входа его было не видно за импровизированной ширмой из широкого комода.
Наталья заварила чай, мелко тряся руками. Андрей Николаевич сел, оглядел кухню. Увидел микроволновку, флакончики с детским питанием, какую-то упаковку памперсов, но ничего не сказал.
— Андрей Николаевич, — начала она, ставя перед ним кружку с черным чаем. Своего чая она не налила — кусок в горло бы не полез. — Я не знаю, как начать... Вы только выслушайте меня, пожалуйста. Сегодня вечером я шла из города, через лесопосадку. И там, на старом пне, метрах в десяти от тропинки, нашла это...
Она подошла к дивану, взяла на руки спящую Сонечку, завернутую в розовый пледик, и вернулась с ней на кухню. Андрей Николаевич сначала не понял, что именно она держит, а когда понял, его брови взлетели вверх, а чайная ложка, которой он помешивал сахар, звякнула, выпав из пальцев.
— Вот, — тихо сказала Наталья, чуть разворачивая пледик, чтобы мужчина мог увидеть крошечное личико. — Девочка. При ней была сумка с вещами и записка. В записке сказано, что малышку зовут Сонечка. И что ее нужно отнести по адресу: Речная, дом семнадцать. К дедушке. К вам, Андрей Николаевич.
Повисла тишина. Андрей Николаевич застыл как статуя, а потом вдруг резко встал из-за стола. Лицо его сделалось жестким, даже злым.
— Слушай, дамочка, — отчеканил он, и в голосе зазвенел металл. — Ты мне голову не морочь. Никакой внучки у меня нет! И быть не может. Я одинокий. Слышишь? О-ди-но-кий. Это какая-то ошибка. Или розыгрыш. Или ты сама что-то путаешь.
— Но в записке четко указан ваш адрес и ваш телефон, — растерянно проговорила Наталья, все еще прижимая к себе девочку.
— Мало ли кто и кому что указал! — отрезал он. — Не знаю я никаких младенцев. И знать не хочу!
Он развернулся, сделал два широких шага к входной двери и, не оборачиваясь, бросил:
— И не придумывай ничего. Завтра неси ребенка в полицию, или как там положено. А меня не впутывай.
Дверь хлопнула так, что задребезжало оконное стекло. Затарахтел мотор, и внедорожник, фыркнув, укатил в темноту.
Наталья стояла посреди кухни как громом пораженная…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.